ПЕРВАЯ ЛАСТОЧКА

Большую часть жизни я проработал во Внешторгбанке. 29 лет, включая командировки в совзагранбанки, находившиеся в четырех странах: Англии, Ливане, Германии, Сингапуре. В 1982 году после долгих странствий вернулся в Москву.

Международный московский банк создавался при моем непосредственном участии. 13 января 1987 года вышло знаменитое постановление Совета Министров СССР «О порядке создания на  территории СССР и деятельности ювместных предприятий с участием советских организаций и фирм капиталистических и развивающихся стран». Оно фактически     объявило о том, что приветствуются иностранные инвестиции в советскую экономику, в том числе и в банковской сфере.

Практически     сразу после появления постановления к нам приехал председатель парижского банка Credit Lyonnais с целью обсудить возможность создания овместного банка. Он к тому времени возглавлял банк недолго, кажется, только два года, и ему, естественно, хотелось проявить себя перед акционерами. В этом банке всегда было сильно влияние французских социалистов. Активно участвовала в переговорах и, безусловно, поддерживала своего руководителя представительница Credit Lyonnais в Москве Натали Ла-дий. Она долго жила в Москве и свободно говорила по-русски. Вначале французы, видимо, вели какие-то переговоры в Госбанке, но в конце концов оказались во Внешэкономбанке СССР. Наш председатель правления Ю. С. Московский не дружил с иностранными языками и поэтому все международные дела (если они не касались официальных встреч) перепоручал мне, своему первому заместителю. Так что беседу с гостем вел я. Мы оказались в несколько затруднительном положении: банковского законодательства в СССР тогда еще не было, о совместных банках не заговаривали. Да и вообще последние банки с иностранным капиталом закрылись в период НЭПа.

В то же время с аналогичным предложением во Внешэкономбанк обратился и другой наш традиционный крупный корреспондент, с которым у нас тоже были дружеские отношения, - миланский Banka Commerciale Italiana.

Поскольку для нас это дело было совершенно новым, то вначале мы тянули время, не давая ответа. Тем не менее в 1989 году после разного рода советов и совещаний было решено создать совместный с иностранными партнерами консорциальный банк. Хотя мода тогда на них в Европе проходила: слишком трудно порой было принимать решения по выдаче крупных кредитов, поскольку интересы акционеров сильно различались.

Пришло время подбора акционеров. В связи с тем, что у Советского Союза были активные экономические связи с Германией, мы предложили стать нашим партнером Dresdner Bank, но они, подумав, отказались, а вот банк из Мюнхена Bayerische Vereinsbank AG акционером стать согласился. Этот баварский банк тогда быстро рос и вскоре слился со своим конкурентом Hypo Bank, занимающимся в основном кредитованием жилищного строительства в Баварии. Немаловажным было и то, что хорошие личные отношения сложились у нас с членом правления банка А. Пуль-манном, отвечающим за связи с Советским Союзом. Сразу принял наше предложение финский банк Kansalis-Osaki-Pankki. С ним у нас тоже были добрые отношения (как на уровне руководства, так и на среднем уровне исполнителей), да и был он одним из двух крупнейших банков Финляндии. Пятыми стали австрийцы - Creditanstalt-Bankverein.

Активность наших зарубежных партнеров резко увеличилась после появления постановления Совмина СССР. Тогда объявились и другие желающие участвовать в капитале нового совместного банка, но было поздно.

Когда меня назначили председателем Госбанка СССР, я продолжал уделять внимание тому проекту. Мы отслеживали работу ММБ, рассчитывали, что он будет успешно функционировать. Однако сильно волноваться за его судьбу не приходилось, так как там собрался квалифицированный коллектив.

В 1993 году вышло решение об ограничении иностранного капитала в российской банковской системе. Международный московский банк этот документ не затрагивал. Но помню, как переполошились зарубежные коллеги. Мы тогда были с Виктором Черномырдиным в Давосе. Там он встречался с тремя представителями американских банков: Bank of New York, Citibank и Chase Manhattan Bank. Как раз появилось указание о приостановлении переоформления представительств всех иностранных банков в филиалы. У первых двух банков проблем не было, а представительство Chase было под угрозой. И вот на переговорах вице-президент банка стал жаловаться на дискриминацию. Я тогда посоветовал: «А вы проведите какую-нибудь кредитную операцию в России. Выдайте кредит хотя бы сотруднику своего представительства в 1000 рублей. Вот и будет на вашем счету проведенная операция, а у нас появятся основания для допуска банка на территорию Российской Федерации». Коллеги меня послушались, и у нас остались три американских банка из существующих тогда 10 или 11 иностранных.

ДУБИНИН, ПАРАМОНОВА И ДРУГИЕ…

После «черного вторника» 11 октября 1994 года я покинул Центральный банк. Дело было так. Сразу после происшедших событий меня вызвал к себе руководитель администрации президента Сергей Филатов и «ласково» спросил: «Ты вроде собрался уходить?» - «А какого… я должен уходить? Создана комиссия, если она придет к выводам, что я виноват, тогда уйду!»

На следующий день мне позвонил помощник Ельцина Виктор Илюшин и пригласил на встречу с Борисом Николаевичем. Она состоялась в пятницу 14 октября. Заявление я должен был по закону писать на имя спикера Госдумы И. П. Рыбкина, но Ельцин попросил сделать это на его имя. Спорить я не стал. Но вскоре позвонил начальник Главного государственно-правового управления администрации президента Руслан Орехов и потребовал у меня, чтобы я забрал заявление, поскольку оно нелегитимно. Я ответил, что на этом настаивал Ельцин, забирать написанное не буду, это их проблема, но готов написать новое - председателю Думы.

А за месяц до «черного вторника» произошло интересное событие. Недальновидно поступил С. К. Дубинин. Президент предложил Сергею Константиновичу урегулировать вопросы с бюджетом, разобраться с проблемами неплатежей на Урале, куда Ельцин собирался с визитом, а министр финансов в ответ попросил президента России: «Можно, я своего зама пошлю? Мы завтра с женой уезжаем отдыхать в Сочи». Борис Николаевич: «Поступай как хочешь!» Но тут же позвонил Черномырдину и обматерил Дубинина.

Виктору Степановичу, как он мне рассказывал, ничего не оставалось, кроме как приступить к поиску кандидатуры на эту должность. Я тогда посоветовал премьеру: «Если хотите, чтобы в министерстве был порядок, возьмите Татьяну Парамонову, не разочаруетесь. Хотя для нас в ЦБ это будет серьезная потеря». После этого я улетел на две недели в отпуск, а вернувшись, вновь встретился с Черномырдиным по вопросам бюджета. На совещании была и Татьяна, сказавшая, что с ней в понедельник хочет встретиться депутат Екатерина Лахова, не объяснившая темы предстоящего разговора. Днем 10 октября Татьяна Владимировна зашла ко мне и рассказала о предложении возглавить Минфин. Видимо, нашими руководителями был избран такой вариант зондажа кандидата. Я объяснил Татьяне Владимировне, какие трудности ее ждут в чужой организации, но сказал, что такой шанс выпадает редко - ей самой надо решать, что делать.

А на следующий день случился «черный вторник». В последнем перед уходом разговоре с Ельциным я посоветовал ему на период, когда в Думе принимаются поправки к банковскому законодательству, ведутся подготовка бюджета на 1995 Г°Д и переговоры с международными организациями, не создавать ненужный ералаш, сохранить преемственность в Центральном банке и сделать его председателем Т. В. Парамонову. Он ответил, что уже слышал о ней, и обещал подумать.

Татьяна Владимировна стала исполнять обязанности председателя ЦБ, а мне предложила стать ее советником, как говорится, какое-то время побыть недалеко. Я отказался, сказал, что мне лучше работать в НИИ ЦБ. На полставки, чтобы не приезжать рано утром на работу.

Для себя я тогда твердо решил, что больше я на должность председателя ЦБ РФ не пойду. И спокойно работал до осени 1995 года. 22 ноября, в среду, на заседании Госдумы председателем ЦБ был утвержден Дубинин. Он вызвал меня к себе, и мы обговорили форму нашего сотрудничества. Новый руководитель Банка России предложил мне не искать второпях новую должность, но дал понять, что привлекать меня к работе банка особенно не будет. Я поблагодарил его и попросил оставить за мной государственную дачу в Архангельском, пока не окончатся новогодние каникулы у внуков. Сергей Константинович не возражал. Тогда же он высказал пожелание, чтобы из ЦБ ушла Парамонова. «Такие проблемы тебе придется решать самому!» - ответил я.

ОПЯТЬ В ММБ

Еще до Нового года я встретил на одном из приемов председателя правления Внешторгбанка России Ю. В. Полетаева (бывшего тогда и заместителем председателя административного совета ММБ), и он мне поведал, что вскоре появится вакансия на должность председателя правления Международного московского банка. Банк интересный, занимался интересным делом, я туда пошел с удовольствием. А перед назначением в феврале 1996 года мне предложили съездить на смотрины в Милан. Буквально на один день. Их организовал ставший в ноябре 1994 года председателем административного совета ММБ руководитель Banka Commerciale Italiana Рикардо Феррари и А. Пульманн из Баварии. Немца я знал хорошо, еще с того времени, когда был зампредом Внешэкономбанка СССР, а вот с итальянцем мы не были знакомы. Видимо, я произвел на хозяев благоприятное впечатление, мне пожелали успехов, но сказали насторожившую меня фразу: «Don't be bossy!» («Не строй из себя начальника!») На это я объяснил коллегам, что мне всегда приходилось работать совместно с другими членами правлений, а в совзагранбанках в советы директоров и кредитные комитеты входили иностранные банкиры. При этом мы всегда находили общий язык, а если было нужно, вырабатывали компромиссные решения. Не собираюсь изменять этой практике и на новом месте работы.

Я, в принципе, человек, как говорится, flexible (гибкий). Несмотря на внешне удачную карьеру, постоянно, на любом месте, на любой работе преодолевал определенные трудности. А Международный московский банк не был для меня совершенным открытием. Людей, да и дела я знал. Там существовала хорошо выстроенная система работы. Еженедельно (а порой и чаще) заседал кредитный комитет. Практически не было проблемных кредитов. Помню только случай с «Дальлеспромом», одним из крупнейших российских предприятий лесной промышленности в Хабаровском крае. Это был первый кредит, выданный банком предприятию Дальнего Востока. Выделил ММБ его в 1994 году в размере $5,4 млн сроком на три года для закупки оборудования, заготовки и транспортировки леса. Поставку лесообрабатывающего оборудования осуществляла финская компания. Обеспечением кредита должны были стать валютные поступления от экспорта леса. Однако изменилась конъюнктура: упали цены, японцы уменьшили объемы закупок…

Были и забавные случаи. Помню, как пришли к нам за помощью руководители известного автотранспортного предприятия «Совтрансавто», им требовалось заменить автопарк. У кредиторов не было окончательного решения, что приобретать - Volvo, Man или Mercedes. Насколько же горячо и со знанием дела спорили наши немецкие и скандинавские члены правления, какие автомобили лучше!

Летом 1996 года мы всем правлением летали в Ульяновск в компанию «Авиастар», рассматривали вопрос кредитования запуска в серию пассажирского самолета «Ту-204». Самолет получился удачный и значительно более дешевый по сравнению с зарубежными аналогами. Он мог неплохо продаваться на Среднем и Ближнем Востоке, да и в Юго-Восточной Азии. Чтобы повысить успешность проекта, мы даже подобрали авиакомпанию в Египте, готовую приобретать новые самолеты. Проект был серьезный и выполнимый, следовало лишь решить вопрос с временным налоговым послаблением. Мы написали письмо нашему премьеру Черномырдину. Но он отказал.

Вообще у нас не было недостатка от предложений по кредитованию. Помню, приходил молодой Дерипаска, делился планами развития алюминиевой промышленности…

Практически с самого учреждения банка потенциальным акционером был японский участник, однако власти этой страны шесть лет не давали ему разрешения на работу в России. При мне акционером банка наконец стал Industrial Bank of Japan, он в отличие от других крупнейших японских банков (Bank of Tokyo-Mitsubishi, Mitsui Financial Group и др.) не был корпоративным. В административный совет ММБ тогда вошел молодой член руководства IBJ К. Сейки -wise man (мудрец) и просто хороший мужик. Для взаимоотношений с банком мы тогда же открыли представительство во Владивостоке.

При мне из числа акционеров вышел Промстройбанк, российская часть уменьшилась до 25%. Я уговаривал Сбербанк увеличить свою долю, объяснял Казьмину плюсы такого участия:
«У вас нет филиалов и подразделений, специализирующихся на иностранных операциях. Если ваш клиент будет совершать те или иные импортно-экспортные операции, мы всегда предложим удачную схему. Вы должны за нас держаться!» Но в конце концов Сбербанк продал все свои акции.

Банк в целом успешно развивался, рос кредитный портфель, хотя были определенные проблемы с частью клиентуры, связанные в том числе с конъюнктурой рынка. В частности, у нас кредитовалась большая организация «Дальлес», а во второй половине 90-х годов упали цены на лесную продукцию. В результате кредитор испытывал определенные трудности. Но в целом мы очень осторожно подходили к набору клиентов. И я бы сказал, даже иногда сверхосторожно, особенно наши иностранные участники, поскольку для них все-таки Россия была страной неведомой, и они привыкли к определенным стандартам деятельности на Западе, которые здесь не всегда имели место с точки зрения обеспечения. При этом проходили интересные дискуссии, и банк успешно развивался.

В банке была сильная группа, занимавшаяся операциями с валютой. Во многом поэтому мы благополучно избежали кризиса 1998 года. В ГКО мы не лезли, понимая, что здесь что-то делается не так.

ТРЕВОЖНАЯ ОСЕНЬ 98-ГО

Кризис 98-го года был вполне объясним. Бюджет страны находился в очень сложном положении, приходилось изыскивать пути финансирования дефицита бюджета. И хотя система выпуска государственных казначейских обязательств была придумана совершенно правильно и первоначально Центральный банк обеспечивал обратные операции, через форвардные операции с иностранными владельцами, но были допущены две ошибки. Во-первых, не был установлен лимит на иностранные вложения. По этому поводу проходила дискуссия в Центральном банке, но новое руководство не посчитало нужным прислушаться к предупреждениям Т. В. Парамоновой. Татьяну Владимировну в начале 1996 года вообще выселили на Житную улицу и приглашали на правление только тогда, когда не было кворума или рассматривался вопрос, касающийся ее непосредственно. Еще в апреле Парамонова настаивала на том, чтобы на первом этапе выделить для всех нерезидентов определенный лимит и следить, чтобы он не превышался. Тем более что в то время все операции по покупке валюты проводил Центральный банк. Снять потолок можно было через пару лет.

И вдобавок нужно было и из валютного коридора весной уходить - для того чтобы через, я бы сказал, девальвацию рубля уйти от кризиса. Но и этого не было сделано. А итог известен. Кризис сильно ударил по банковской системе, хотя одновременно помог ее оздоровить, так как часть неспособных развиваться или зарвавшихся банков были вынуждены уйти с рынка.

В ММБ мы заранее приняли решение прекратить проведение операций с ГКО за свой счет. Помню, весной 1998 года наш дилер Саша Морозов отчитался, что у нас на балансе практически не осталось этих уже весьма рискованных бумаг. Более того, он у меня спрашивал: «Deutsche Bank активен на рынке государственных казначейских обязательств. Вы не знаете, почему они не боятся, нет ли у них особых договоренностей с российским правительством?»

Сразу после объявления дефолта нас, руководителей крупнейших банков, собрали в ЦБ. Дубинин молчал, а шустрый Алексашенко «по-доброму» обратился к нам: «Ну что, допрыгались?!» Никто не отреагировал. Но я не выдержал: «Это вы допрыгались!»

На нас некому было жаловаться. Мы закрыли все свои обязательства и помогли некоторым нашим партнерам. В частности, Сургутнефтегаз держал свои средства в трех или четырех банках (в том числе и ОНЭКСИМе), но только мы полностью выплатили ему все вклады.

Из ГКО, как я уже говорил, мы ушли как раз вовремя, настолько удачно, что меня некоторые борзописцы даже обвинили в получении инсайдерской информации. Например, вот что писала тогда газета «Вечерний Петербург»: «17 августа 1998 года Аксененко распорядился реализовать пакет ГКО, принадлежащий Желдорбанку, через который идет большая часть расчетов МПС. То же самое сделал, например, Виктор Геращенко, руководивший тогда Международным московским банком. Можно ли в этом случае говорить о суперпрозорливости банкира и госдеятеля или их просто предупредили? Вопрос остается открытым».

Министр путей сообщения Н. Е. Аксененко действительно был близок к «семье», и за него отвечать я не буду, но все хоть чуточку помнящие те времена должны знать мои отношения с тогдашней властью, в том числе и с ЦБ. Мне бы они своих секретов не раскрыли. Любой опытный банкир должен был понимать, что при таких высоких процентных ставках пирамида долго не просуществует. Осторожные иностранцы уходили с рынка. Я знаю, что в прокуратуре есть список госчиновников, игравших гособлигациями и продавших их прямо перед объявлением дефолта.  Меня среди них нет.

Тем временем С. К. Дубинин написал полуторастраничное письмо Ельцину, в котором заявил: в связи с тем, что Черномырдин обвиняет его во всех грехах, он подает в отставку. Президент собрал банкиров, чтобы посоветоваться, кому доверить Центральный банк в этот раз. И якобы руководители ряда банков назвали мою фамилию. В конце августа по поручению Бориса Николаевича меня вызвал заместитель главы администрации Руслан Орехов. Я ответил, что если Черномырдин будет премьером, я в ЦБ не пойду. Черномырдин свое слово никогда не держит. Дней через пять на новой встрече к Орехову присоединился Волошин. Черномырдина к тому моменту Госдума первый раз не утвердила. Я вновь отказался, зная, что будет новое выдвижение. После повторного провала экс-премьера мне сказали, что последней попытки президент делать не будет, так как это грозит роспуском Думы. В верхах было принято решение провести переговоры с Е. С. Строевым и Е. М. Примаковым. Мне было рекомендовано не выкобениваться.

10 сентября, в четверг, мне позвонил Евгений Максимович: «Приезжай ко мне в МИД». Там он сказал, что дал согласие стать премьером. В ответ я признался, что тоже дал согласие на ЦБ. 11 сентября Дума меня утвердила.

Из Международного московского банка я уходил с сожалением, так как работа здесь мне нравилась, да и платили неплохо.

Вернуться в Центральный банк меня заставили не только уговоры руководства страны, но в какой-то степени и корпоративная этика, товарищество. Руководители ряда банков, с которыми я давно работал и к которым я относился с уважением, уговаривали меня принять предложение («А то опять придет какой-нибудь «любитель» из Минфина»).

Перед приходом в ЦБ я поставил условие: все правление банка подаст в отставку, так как единогласно голосовало за объявление дефолта. У меня должны были быть развязаны руки, я хотел набирать людей, а не заниматься их увольнением. Времени было мало. Так и сделали, однако меня предупредили, чтобы я не набирал в правление больше семи человек. А то, если не справлюсь, опять придется всех увольнять, платить выходные пособия.

Связи с ММБ (ЮниКредит Банком) я не разрывал, каждую осень меня приглашают на день рождения банка. Дела у него по-прежнему идут хорошо, не случайно он имеет лицензию на осуществление банковской деятельности под №1.