NBJ предложил экспертам для разностороннего рассмотрения тему актуальную и спорную. Стоит ли в России создавать «плохой» банк и кто этим должен заниматься – государство или частные инвесторы? Какие активы имеет смысл «складировать» в нем и по какой стоимости выкупать их у банков? На чей опыт в этом деле ориентироваться – США или развивающихся стран? Как решить проблему коррупции в отдельно взятой структуре? Заочная дискуссия получилась бурной и содержательной 
 
NBJ № 8(64), 2009 
«Плохой и еще хуже», стр. 42–45

Тема создания специализированной организации, которая выкупала бы у банков проблемные долги и занималась впоследствии их управлением, была актуальной в России на протяжении всего 2009 года. Объяснялось это просто: проблему дефицита ликвидности, возникшую осенью 2008 года, регулятору удалось преодолеть достаточно быстро с помощью беззалоговых аукционов Банка России и Министерства финансов по размещению бюджетных средств. Проблема «плохих» кредитов, порожденная, как считали эксперты, излишне агрессивной кредитной политикой банков и несовершенством стратегий риск-менеджмента, была куда более запущенной и сложной. 
Сколько по-настоящему «плохих» долгов находилось в портфелях российских банков в кризисный период, сказать сложно. Международное рейтинговое агентство Standard & Poor’s, изучив данные отчетности, пришло к выводу, что средняя доля просроченной задолженности по банковской системе по состоянию на начало июня 2009 года достигала 20%. Примерно так же оценивал данный показатель ЦБ. Расходились регулятор рынка и одно из самых уважаемых рейтинговых агентств во мнениях по другому вопросу: что будет дальше? Банк России считал, что этот показатель выше не пойдет, Standard & Poor’s придерживалось той точки зрения, что рост доли «плохих» кредитов в портфелях банков вероятен, и что к концу 2009 года этот показатель вполне может достичь 35–40%, а при неблагоприятном развитии экономической ситуации в стране – подняться до 60%.
На этом фоне эксперты в поисках путей решения проблемы обращались к мировому опыту. Вспоминали, как в 1988 году американский Mellon Bank переместил свои «плохие» ссуды на энергию и недвижимость в Grant Street National Bank, который финансировался за счет бросовых облигаций и прямых инвестиций. Как в начале 1990-х годов Швеция и Финляндия учредили «плохие» банки, как в США была создана корпорация Resolution Trust Corporation, которая должна была продавать ссуды и обеспечения сотен обанкротившихся сберегательных банков. В каждом из этих случаев активы, которые поступили в «плохой» банк, составляли приблизительно 8% от национального ВВП. При этом мировой опыт не давал однозначного ответа, насколько эффективным был этот механизм: в некоторых случаях он срабатывал неплохо, в других не приносил ощутимых положительных результатов. 
Даже если бы примеры были сплошь хорошими, дискуссия о создании в России «плохого» банка, наверное, была бы не менее острой. Сторонники идеи говорили о том, что появление специализированной организации позволит банкам улучшить качество своего капитала, избавит их от «бомбы замедленного действия», лежащей в балансах финансово-кредитных организаций. Оппоненты указывали на то, что механизм «плохого» банка эффективен, когда речь идет о выкупе однотипных долгов: в этом случае сравнительно легко определить цену сделки. А поскольку российские банки страдали преимущественно от некачественных корпоративных кредитов, то ни о какой однотипности – ни с точки зрения условий предоставления займов, ни с точки зрения залогового обеспечения – не могло быть и речи.
Справедливости ради следует отметить, что препятствием для создания «плохого» банка стал не только вопрос цены и условий выкупа. Финансовые власти страны склонялись к тому, что реализация подобной антикризисной меры плохо повлияет на банковскую дисциплину в будущем. Ведь фактически речь шла о том, что государство за счет средств налогоплательщиков должно было выкупить существенную долю банковских активов. В этой ситуации moral hazard – моральный риск – мог оказаться слишком высоким.