Искусственный интеллект перестал быть просто технологией — он стал фактором геополитического влияния. И для банков это не абстрактный риск: цифровой рубль, антифрод, скоринг и биометрия уже сегодня опираются на модели, которые Россия не контролирует. О китайской стратегии открытых кодов, «эффекте страны происхождения» в кредитных решениях и о том, где проходит граница между партнёрством и зависимостью, главный редактор Национального банковского журнала (NBJ) Станислав КОМАРОВ беседует с Тимуром АИТОВЫМ — кандидатом физико-математических наук, председателем комиссии по безопасности финансового рынка Совета ТПП РФ, руководителем Центра компетенций «Цифровизация финансовых технологий» Фонда развития цифровой экономики. Интервью было записано после его доклада на XX Международном форуме НАМИБ 24 сентября 2026 года.

NBJ: Тимур, ваше выступление на форуме НАМИБ-2026 называлось «Искусственный интеллект как фактор геополитического влияния». Честно говоря, для банковского издания это не самая очевидная тема. Почему вы решили еще раз поговорить об этом именно с финансистами? Мы же привыкли обсуждать совсем другую повестку: нормативы, цифровой рубль, надзор…

Т. АИТОВ: Знаете, я сам долго думал, надо ли это банкирам и как именно подать тему. Но потом понял: банковская инфраструктура — это первое, что окажется под ударом при смене технологического ландшафта. Цифровой рубль, платёжные системы, антифрод, биометрия, скоринг — всё это уже сегодня опирается на ИИ. И если завтра изменится лицензионная политика фундаментальных моделей, мы окажемся перед фактом: национальная финансовая инфраструктура работает на технологиях, которые мы не контролируем. Это не абстрактный риск. Это конкретный вызов, и он касается каждого банка. Мне могут возразить: мол, мы же используем открытые модели, они бесплатны, зачем усложнять еще и привлекать к теме внимание? Но именно в этом вакууме и проблема.

NBJ: Давайте к докладу: вы предлагаете смотреть на проблему с трёх позиций. Каких?

Т. АИТОВ: Я сразу «развел» три вещи. Первая — технологический суверенитет как категория национальной безопасности, а не экономики. Вторая — китайская стратегия открытых кодов как объективный фактор, который уже определяет нашу ИИ-повестку. И третья — практический вопрос: что нужно сделать, чтобы партнёрство не превратилось в зависимость. Вот эти три вещи важно развести. Потому что, когда их смешивают, получается каша.

NBJ: Почему вы ставите во главу угла открытые коды ИИ именно как цивилизационный проект Китая? Почему этот ракурс важнее технологических деталей? О них в докладе почти ни слова…

Т. АИТОВ: Потому что технологии — лишь следствие. Главное — это ракурс: контроль над платформами означает контроль над глобальными нарративами. ИИ становится не столько инструментом прогресса, сколько рычагом давления. Посмотрите: китайская стратегия открытых кодов — это не просто техническая политика. Это формирование ландшафта, в который изначально вписано их видение мира. Если мы пользуемся их моделями, мы встраиваемся в этот ландшафт. Поэтому вопрос не в том, какая модель быстрее или дешевле. Вопрос в том, чьи ценности и чья логика будут определять нашу инфраструктуру через три-пять лет. И я не уверен, что мы  сегодня до конца это осознаём.

NBJ: Как именно ИИ превращается из инструмента прогресса в инструмент влияния? Есть уже примеры?

Т. АИТОВ: Есть, и довольно наглядные. Это то, что исследователи называют эффектом страны происхождения. Илан Манор с соавторами провели тестирование и показали: модели ИИ из США, Европы и Китая дают принципиально разные ответы на один и тот же вопрос. На запрос о причинах поддержки США действий Израиля в Газе ChatGPT и Copilot выдали одну картину — стратегический альянс, интересы безопасности. Mistral — другую: дипломатическое прикрытие в ООН, моральные аспекты. Китайский DeepSeek — третью: падение легитимности США на Глобальном Юге, религиозное влияние. Это не какая-то мелкая ошибка или неточность. Это ценностный выбор. И когда наш банк использует ИИ-модель для оценки кредитного риска, скоринга или антифрода, он фактически встраивает в свои решения чужую картину мира. К примеру, модель может недооценивать риски в одних юрисдикциях и переоценивать в других. Она может по-разному интерпретировать одни и те же данные в зависимости от того, какие ценности в неё заложены. Для финансового сектора это вопрос доверия и устойчивости, который банк пока вряд ли принимает во внимание.  И это уже происходит.

NBJ: Как доступные китайские open-source модели — DeepSeek, Qwen, GLM подсаживают нас – и не только нас, на иглу?

Т. АИТОВ: Цифры уже есть: 113 тысяч производных моделей Qwen в депозитарии на Hugging Face, общее число около миллиарда загрузок — больше половины глобальных загрузок открытых моделей. Архитектурные стандарты, форматы данных, подходы к fine-tuning задаются не нами – это так выразиться, если аккуратно. С одной стороны, нам дали доступ. С другой — мы получили зависимость. Forbes недавно уже предсказал, что китайские компании могут и пересмотреть политику публикации больших моделей в open-source. И триггеры для этого указал. Не хочу сгущать краски, но собственные компетенции крайне важны и нужны совсем не вместо партнёрства, а для того, чтобы партнёрство было равным. Пока этого нет.

NBJ: Вы упомянули в своем выступлении на форуме, что на китайских open-source моделях дообучают свои системы Яндекс и сотни российских игроков. И что вокруг этого факта развернулся публичный спор — между Германом Грефом и Яндексом. В чём его суть и можно ли определить, кто прав?

Т. АИТОВ: Суть в том, что у нас нет ответа на простой вопрос: что считать российским ИИ? 17 июля в Совет Федераций Герман Греф фактически вбросил этот вопрос в повестку, настаивая, что GigaChat — полностью собственная разработка: своя архитектура, своё обучение, свой стек. А вот якобы Яндекс, в свою очередь, даже и не скрывает, что дообучает свои модели на открытых архитектурах, включая Qwen и DeepSeek. Яндекс тут же отпарировал в духе «Борис, ты не прав!». На самом деле это не спор о том, кто «настоящий патриот». Это спор о критериях. Пока методологии нет, каждый трактует суверенитет в свою пользу. Одни подчёркивают происхождение архитектуры. Другие — локализацию данных и инференса. Третьи — юрисдикцию правообладателя и принадлежность весов. Вопросы повисают: если модель обучена на китайской архитектуре, но на российских данных и российскими инженерами — она российская? Если дообучение затронуло 10% весов — это своя модель или адаптация? Если инференс в России, а обучение за рубежом — где проходит граница? Определить, кто прав, невозможно без общей методологии. А вот для банков это, как раз, не абстракция. От того, как будет определено «российское ИИ», зависят требования регулятора, закупки, признание моделей в периметре безопасности и допуск к работе с данными клиентов. Если банк использует модель, которая формально считается иностранной, он может столкнуться с ограничениями при работе с персональными данными, банковской тайной, государственной тайной. Без общей методологии мы так и будем спорить о словах, а не измерять реальность. Именно поэтому первый практический вывод моего доклада — нужна методология оценки технологического суверенитета, с критериями, индексами и периодичностью их публикации.

NBJ: То есть вы предлагаете не решать, кто прав, а задать линейку критериев?

Т. АИТОВ: Пока так. Линейку, которой будут пользоваться все: и разработчики, и регулятор, и банки, и госкомпании. Иначе через год мы получим десяток «суверенных» решений с несовместимыми определениями, которые рынок не сможет их сравнивать. Это как с качеством сметаны: маслянистую жидкость из пальмового масла и мела можно назвать «эко-сметаной», ведь никто не запрещает.

NBJ: Вы упомянули и двухконтурную архитектуру. Наш читатель может спросить: откуда взялась эта концепция и почему ей стоит доверять?

Т. АИТОВ: Я эту концепцию несколько раз уже публиковал. В основе — анализ того, как работала и почему рухнула схема с картой «Мир» за рубежом. Ключевой тезис: нашей стране сегодня нужна не разрозненная стратегия проектов-«кирпичей» (не буду их называть), а двухконтурная архитектура.

Первый контур — суверенный: критическая инфраструктура, замкнутые технологические циклы, регулирование для защиты от внешних шоков вплоть до физической безопасности. Второй контур — уже международный: большая открытость, большая совместимость с дружественными юрисдикциями, аккуратная выработка правил, а не их навязывание. Формулировка эта, конечно, концептуальна, но практическое воплощение прошло: внутренний контур НСПК продолжает функционировать, а внешний, построенный на банках-посредниках в Турции и Казахстане, не выдержал санкционного давления. Отсюда вывод: нужна не просто  платёжная система, а два ее контура — суверенный, замкнутый на национальную инфраструктуру, и международный, открытый для партнёрства с теми, кто готов работать. Это ключевое обобщение текущего российского опыта. Эта повестка не скоро сменится. Поэтому я и предлагаю утвердить методологию двухконтурной архитектуры как отраслевой стандарт — чтобы она прошла экспертизу и стала рабочей рамкой, а не осталась некой «авторской идеей», пусть и яркой.

NBJ: Возвращаясь к теме разговора и ИИ: что сделать банку уже сегодня?  Каковы ваши рекомендации?

Т. АИТОВ: Первое — провести аудит используемых моделей в банке: какие юрисдикции, какие лицензии, какие риски. Второе — оценить общую зависимость от поставщика: если завтра политику сменят, что произойдёт с вашими сервисами? Третье — создать хотя бы внутреннюю методологию оценки «российскости» ИИ: пока общей нет, банк может определить для себя критерии. Четвёртое — активно участвовать в отраслевых рабочих группах и комитетах по стандартизации. И пятое — готовить свои специфические кадры: финансовых архитекторов, которые мыслят одновременно в санкционном праве, распределённых реестрах и риск-менеджменте. Я понимаю, что это звучит непривычно и выглядит как еще одна нагрузка. Но альтернатива — оказаться в ситуации, когда вы не контролируете свою инфраструктуру. Такие риски реальны.

NBJ: Как нам всем выстроить партнёрство с Китаем так, чтобы оно было взаимовыгодным и устойчивым?

Т. АИТОВ: Процессы идут. В конце 2025 года открыли Китайско-российский инновационный центр трансфера технологий ИИ — ИСП РАН и Шаньдунский центр компьютерных наук в Цзинане. Арутюн Аветисян тогда сказал: «Технологическая независимость может быть только в кооперации». Это правильная формула. Но есть нюанс, о котором пока не принято говорить громко: доступ к моделям есть, а контроль над ключевыми промышленными данными и интеграторская прослойка остаются в головном офисе. Это риск. Если мы не создадим собственные компетенции, через несколько лет может оказаться, что кооперация превратилось в зависимость. Задача здесь очевидна — строить партнёрство, но оставляя пространство для самостоятельного развития. Суверенитет – это не импортозамещение, а способ сохранить субъектность  в геополитической практике. Способность страны принимать решения. Подлинный суверенитет означает еще и открытость к международному взаимодействию. Мне как физику это очевидно.

NBJ: Какие сценарии геополитического будущего вы видите на горизонте трёх лет?

Т. АИТОВ: Оптимистичный: мы создаём свои компетенции, выстраиваем равное партнёрство с Китаем и другими странами БРИКС, формируем общие стандарты. Тогда мы входим в новый технологический уклад как участники. Пессимистичный: китайские компании закрывают коды, мы теряем доступ, наша инфраструктура остаётся на устаревших моделях, издержки растут. Что нужно, чтобы реализовался первый сценарий? Политическая воля, координация усилий, инвестиции в кадры и исследования. И методология, о которой мы говорили выше. Я не уверен, что мы готовы к этому прямо сейчас, но время ещё есть.

NBJ: Что вы считаете главным вызовом для финансового сектора?

Т. АИТОВ: В контексте нашего разговора главный вызов — это возможная резкая смена лицензионной политики разработчиков фундаментальных моделей ИИ. Это абсолютно реальный сценарий, который может реализоваться в любой момент. Цифровой рубль, платежные системы, антифрод, биометрия — вся наша современная финансовая сфера уже опирается на ИИ. И здесь нужно понимать: если мы не контролируем базовые технологии, мы не контролируем собственную инфраструктуру. Стать полноценным участником нового технологического уклада — значит обладать силой предлагать миру собственные решения, сохраняя при этом полный контроль над своим цифровым и технологическим будущим. Это обязательно.