Для российских банков кредитный риск остается одним из самых акту­альных, но в то же время растет значение регуляторного риска, что связано с ужесточением надзорных требований со стороны ЦБ РФ. Наряду с этим, как поясняет за­меститель председателя правления Газпромбанка Олег ВАКСМАН, более актуальным становится стратегиче­ский риск: банки вынуждены рабо­тать в новых условиях, когда мар­жинальность банковского бизнеса неуклонно снижается. О том, какие задачи при этом встают перед департаментами и управлениями риск-менеджмента, Олег ВАКСМАН рассказал в интервью NBJ.

NBJ: Олег Михайлович, банковский биз­нес неразрывно связан с различными рисками. Какие из них, по Вашему мне­нию, являются наиболее актуальными?

О. ВАКСМАН: Самым сложным и плохо описанным с точки зрения управле­ния рисками является стратегический риск - адаптация работы банков в принципиально новых условиях. Не секрет, что на протяжении достаточно долгого времени наши банки работали в условиях роста, они научились за этот период успешно набирать кредитные портфели, а некоторые из них даже научились переживать достаточно глу­бокие, но сравнительно непродолжи­тельные кризисы - 1998, 2008 годов.

NBJ: Почему Вы говорите, что банкам приходится работать в новых условиях, ведь падение банковской маржи началось не вчера и не позавчера? Фактически эта тенденция прослеживается на протяже­нии всего посткризисного периода.

О. ВАКСМАН: Я не соглашусь. Если мы посмотрим на динамику данного пока­зателя, то увидим, что 2011 и 2013 годы были достаточно благоприятными для банков в этом отношении. Маржа в сег­менте потребительского кредитования не только не падала. Доходность кор­поративного кредитования оставалась стабильной - в пределах 3-5%.

NBJ: Вы хотите сказать, что стратегиче­ский риск не только актуален сегодня, но и, если так можно выразиться, пер­спективен? Он будет и дальше влиять на развитие ситуации в нашем банков­ском секторе?

О. ВАКСМАН: Да. Западные банки умеют работать с маржой на уровне 2-3%, а вот большинство российских кредит­ных организаций не могут этим похва­статься. Кроме того, есть акционеры, которые теряют интерес к банковскому бизнесу при мысли о том, что их активы могут демонстрировать такой уровень доходности. Но хочет кто-либо этого или нет, а факт остается фактом: време­на, когда ROE (return on equity - рента­бельность собственного капитала) была в диапазоне от 25% до 35%, ушли в прошлое - и думаю надолго. Сейчас банки работают с ROE в 12-20%, что является совершенно нормальным показателем по западным стандартам банковской деятельности, но требует от топ-менеджеров и акционеров финан­сово-кредитных организаций пере­стройки мышления и нацеленности не только на годовую прибыль, но и на стратегическую стабильную рентабель­ность бизнеса. На самом деле это совсем неплохой расклад: при средней доход­ности на капитал 15-16% банковская система является более стабильной, чем при доходности банковского бизне­са 30% или даже 35%, что может быть сигналом перегрева и накапливания значительных рисков.

NBJ: А еще ниже показатели маржиналь­ности нашего банковского бизнеса могут упасть?

О. ВАКСМАН: Вполне. В европейских стра­нах этот показатель снижался до 8-10%, а иногда даже до 6%. Естественно, в таких ситуациях у акционеров банков возникали вопросы к бизнес-модели банка и к топ-менеджерам. Но работа в условиях 12-15-процентной доходно­сти на капитал там считается совершен­но нормальной, особенно в периоды невысокого роста экономики. А у нас, как я уже сказал, это потребует пере­стройки не только принципов деятель­ности отдельных банков, но и системы мышления акционеров.

NBJ: А какую роль в этой перестройке должен сыграть департамент или управ­ление риск-менеджмента?

О. ВАКСМАН: Баланс «риск - доходность» сместился: при том же уровне риска, что и раньше, мы уже не можем рассчиты­вать на прежнюю высокую доходность. Проиллюстрирую это цифрами: до кри­зиса было совершенно нормальной практикой получать доходность с уче­том риска RAROC (risk-adjusted return on capital - рентабельность капитала, скорректированная на риск) на уровне 20%, сейчас, если мы демонстрируем RAROC на уровне 12-14%, то это непло­хо. То есть по-простому при том же уровне резервов и потребления капи­тала маржа снижается.

NBJ: RAROC, насколько мне известно, вы­числяется с учетом риска конкретного кредита, не так ли?

О. ВАКСМАН: Да. Понятно, что под каж­дый кредит мы создаем резервы на так называемые ожидаемые потери по нему. Тут надо пояснить: есть потери ожидае­мые, которые мы закладываем при вы­даче данного кредита, и неожидаемые, когда потери оказываются больше, чем мы рассчитывали. Именно на покрытие последних идет капитал банка. RAROC учитывает стоимость ожидаемых потерь и стоимость капитала на покрытие не-ожидаемых потерь и сопоставляет с до­ходом от сделки или по портфелю.

NBJ: Вернемся все-таки к первому во­просу: если анализировать классические виды рисков, присущие банковской дея­тельности, то какие из них являются сейчас самыми опасными?

О. ВАКСМАН: Первый по важности риск, конечно, кредитный, поскольку ситуа­ция в российской экономике непростая. Это значит, что такой показатель, как EBIDTA (Earnings before Interest, Taxes, Depreciation and Amortization - прибыль до вычета процентов, налогов и аморти­зации), у большинства компаний не рас­тет и их возможности по обслуживанию долговой нагрузки, естественно, ограни­чены. Правда, это в первую очередь относится больше к компаниям со зна­чительной долговой нагрузкой или к компаниям с небольшими масштабами деятельности. Например, некоторые компании малого и среднего бизнеса, привлекавшие заемные средства в рас­чете на быстрый рост бизнеса, в течение следующих нескольких лет могут по­пасть в непростую ситуацию. Крупные экспортеры страдают от замедления темпов роста национальной экономики в меньшей степени, для них опаснее изменение к худшему внешнеэкономи­ческой конъюнктуры.

NBJ: Я так понимаю, в этом вопросе мало что изменилось: кредитный риск как был основополагающим в первые годы после кризиса, так и остается таковым.

О. ВАКСМАН: Да. Время от времени вспы­хивает риск ликвидности. Что касается рыночного риска, то он, конечно, остает­ся. Но здесь следует отметить: если банк принимает на себя слишком высокие рыночные риски, значит это, мягко гово­ря, не совсем банк, у него что-то не так со структурой активов.

Еще один риск, который я хотел бы упомянуть, - регуляторный. У нас, как и во всем мире, одновременно и парал­лельно внедряется достаточно много новых регуляторных стандартов, пред­писаний, указаний и т.д. С одной сторо­ны, совершенствование регулирования и надзора за банковской деятельностью -это правильно, и мы поддерживаем Цен­тральный банк во всех его начинаниях. Но с другой стороны, система внедре­ния регуляторных изменений должна быть прогнозируемой и четко сплани­рованной. В западных странах, напри­мер, обычно публикуется версия нового стандарта или предписания, затем бан­кам дается год или два на их внедрение в зависимости от сложности конкрет­ного регуляторного механизма. У нас часто бывает так: мы дискутируем ту или иную регуляторную новацию до послед­него дня, пока она еще является фор­мально рекомендательной, а 1 января просыпаемся и узнаем, что данная нова­ция закреплена законодательно.

Тут необходимо учесть, что мы сей­час входим в сферу достаточно слож­ных регуляторных изменений с точки зрения модернизации систем данных, расчетов и систем валидации. Конеч­но, было бы оптимальным, если бы в этом случае мы переняли ту западную лучшую практику, о которой я говорил: готовящиеся регуляторные изменения были обнародованы и подтверждены, и у нас есть хотя бы год, чтобы к ним подготовиться. За это время важно не менять предложенное регулирование.

NBJ: Мне кажется, что уже были случаи, когда регулятор именно так и поступал: некоторые статьи ФЗ № 161 (в первую очередь пресловутая девятая статья) вступили в силу с временным лагом. Я так понимаю, это было сделано для того, чтобы у банков было время подго­товиться к новым правилам игры.

О. ВАКСМАН: Да, не могу отрицать того, что во многих случаях ЦБ именно так и делает. Мы видим: регулятор идет по этому пути при введении Письма № 192-Т - документа, который дает банкам право расчета капитала на осно­ве собственных моделей расчета кредит­ного риска. Фактически речь идет о вне­дрении продвинутого подхода Базеля II.

Если мы вернемся к анализу рисков и постараемся выстроить некую шкалу их актуальности, то я бы сформулировал ее следующим образом: главным, как я уже сказал, является кредитный риск, на втором месте - регуляторный, а на тре­тьем - процентный. Почему я уделяю такое внимание именно процентному риску? Потому что сейчас ставки более или менее, с нашей точки зрения, резон­ные и низкие. Но в весьма краткосроч­ной перспективе могут образоваться «ножницы».

NBJ: В силу каких причин?

О. ВАКСМАН: Давайте объясню. От чего зависит процентная ставка, по которой банки предоставляют кредиты? Прежде всего от того, по какой цене финансиру­ется на внешних рынках Российская Федерация. А цена складывается из двух составляющих: так называемой безрисковой ставки (пока это стои­мость денег в США) и кредитной пре­мии на Россию. Если переводить это в цифры, то получается следующая кар­тина: ставка risk-free (доходность 10 лет американских казначейских облига­ций) составляет 2%, рисковая премия на Россию - 1,5%. То есть risk-free в целом на минимуме, ниже он падать скорее всего не будет, как, впрочем, и ставка рисковой премии на нашу стра­ну. Иными словами, оба показателя в среднесрочной перспективе могут вырасти. И здесь возникает риск попасть в «ножницы», потому что, с одной стороны, есть политическая воля и потребность экономики (ставки по кредитам должны снижаться или хотя бы не расти), а с другой стороны, есть объективные экономические предпо­сылки для того, чтобы ставки не снижа­лись, а росли. То есть остается значи­тельный риск увеличения стоимости финансирования развивающихся стран, включая Россию, на внешних рынках капитала. Есть еще вопросы инфляции и курса валют, но об этом уже очень много сказано экономистами.

NBJ: Это абсолютно точный прогноз? Иными словами, ничего с этим сделать нельзя?

О. ВАКСМАН: Не будем говорить о точ­ности прогноза, а посмотрим на другие развивающиеся рынки - Турцию, ЮАР и другие страны. Мы увидим, что став­ки по кредитам в них уже повысились, то есть для них «ножницы», о которых я говорил, уже сработали. Конечно, у этих стран нет таких золотовалют­ных резервов, как у России, но объемы наших ЗВР последнее время не растут. Так что вопрос здесь не в точности прогноза, а в том, сколько наша страна сможет продержаться и не попасть в эти «ножницы».

Теперь посмотрим на деятельность отдельно взятого банка с учетом про­центного риска. Скажем, мы выдаем потребителю кредит на пять лет по фик­сированной процентной ставке. То есть мы принимаем процентный риск на себя, поскольку за пять лет условия финанси­рования нашей страны могут существен­но измениться, а значит, поменяется и стоимость фондирования для банка.

NBJ: Но есть же такой прекрасный инстру­мент минимизации этого риска, как плава­ющая ставка.

О. ВАКСМАН: С плавающими ставками есть два серьезных нюанса. Во-первых, физические лица традиционно не берут такие кредиты. Что касается «корпора-та», то некоторые крупные компании берут кредиты у западных банков, когда им необходимо поднять заимствования на большие суммы в валюте. Но повсе­местно эта практика не распространена, поскольку наша система бухгалтерско­го корпоративного планирования явля­ется довольно фиксированной и наше­му бухгалтеру комфортнее поставить в отчетности фиксированную ставку по кредиту. Он не захочет взять на себя ответственность и риски на компанию, прописывая в договоре некую схему начисления плавающей ставки, кото­рую и сам до конца не понимает.

NBJ: Давайте все-таки вернемся к ре-гуляторному риску. Включает ли он в себя действия регулятора, которые могут привести (или даже время от времени приводят) к возникновению на рынке панических настроений, ощу­щений нестабильности и т.д.?

О. ВАКСМАН: Если мы говорим о дей­ствиях регулятора в конце прошлого года, то я считаю, в данном случае налицо скорее раздувание пробле­мы, чем реальная проблема. Действия регулятора совершенно нормальные и правильные. Мне приходилось рабо­тать в разных странах, в том числе в Великобритании, и там никто не видел ничего трагичного в ситуациях, когда FSA (Financial Service Authority - орган финансового регулирования и надзора Великобритании) отзывал лицензию у банка, постоянно нарушавшего зако­нодательство. А у нас налицо парадокс: с одной стороны, приходят инвесторы и говорят, что в России очень непро­зрачный банковский сектор, в нем много компаний, которые называют себя банками и занимаются непонятно чем, а с другой стороны, когда регуля­тор берется за дело, то слышатся ком­ментарии «Что вы делаете? Не надо провоцировать панику на рынке».

NBJ: Но все же паника была.

О. ВАКСМАН: Я бы так не сказал. Российская публика, на мой взгляд, получила четкое руководство к дей­ствию: если банк является непрозрач­ным, если он имел предупреждения от регулятора, причем не единожды, то, наверное, он не лучшее место, чтобы хранить негарантированные сбережения.

NBJ: Но есть и другая точка зрения: неправильно заставлять клиентов оце­нивать риски того или иного банка, анализировать его финансовую отчет­ность или смотреть на какие-либо дру­гие критерии - кредитная организация работает на рынке, имеет лицензию, значит, она здорова.

О. ВАКСМАН: Никто не предлагает кли­ентам анализировать банковскую от­четность, но давайте представим себе такую ситуацию. Я в Великобритании ищу финансовое учреждение, чтобы положить в него свои сбережения, и вижу огромный HSBC и рядом с ним крошечный банк «Смит и сыновья». Где мне надежнее обслуживаться: в пер­вой организации или во второй?

NBJ: Надежнее, конечно, в первой, а где выгоднее - большой вопрос.

О. ВАКСМАН: Пожалуйста, иди во вто­рую организацию, но отдавай себе отчет, что в этом случае ты принима­ешь на себя риски. Если при уровне инфляции 8% годовых открывают вклад по ставке 15% годовых, значит будь готов к тому, что ты можешь при определенном раскладе лишиться своих негарантированных сбережений. Если все-таки хочешь получать 15-про­центную доходность, пожалуйста, мы в Газпромбанке продадим прозрачный и понятный финансовый инструмент, но это будет не вклад, и риски по нему будут прозрачно и понятно объяснены клиенту.

NBJ: Наверное, Вы лучше меня знаете, что весь прошлый год шла дискуссия о том, должен ли вкладчик расплачивать­ся частью своих сбережений, если он сознательно или неосознанно выбирает проблемный банк, предлагающий ему явно завышенные ставки по депозитам. Каково Ваше мнение на этот счет?

О. ВАКСМАН: Мы не можем сейчас ска­зать, что каждая пенсионерка должна если не управлять государством, то разбираться в рисках любого банка. Именно поэтому у нас существует достаточно эффективно работающая система страхования вкладов и госу­дарственная гарантия покрывает весь­ма внушительную по российским мер­кам сумму 700 тыс. рублей. Но если ты ходишь и выбираешь исключительно проблемные банки, пытаясь зарабаты­вать повышенные проценты, это озна­чает одно: у тебя высокий, в целом спекулятивный аппетит к риску.

NBJ: То есть резюме данной части на­шей беседы - Вы не относите дей­ствия регулятора в последние не­сколько месяцев к разряду регулятор-ного риска?

О. ВАКСМАН: Я считаю: очистку рынка надо было начинать даже раньше. Ведь ни для кого не является секретом, что в нашей банковской системе много так называемых карманных банков, кото­рые не имеют ни финансовой модели, ни диверсифицированной структуры бизнеса. Они обслуживают одно пред­приятие или одну группу компаний и не способны существовать самостоя­тельно. Я уверен, что половину таких организаций можно отсеять безболез­ненно как для экономики, так и для клиентов.

При обсуждении этой темы воз­никает еще один важный аспект. У нас, как я уже говорил, ужесточаются регу-ляторные требования. Как банк, не выработавший эффективную модель бизнеса и не располагающий достаточ­ным капиталом, собирается их выпол­нять? Аудиторы и комплаенс стоят денег. Как ты построишь нормальный риск-менеджмент, если у тебя капи­тал меньше ста миллионов долларов?

Знаете, в современном мире поддер­жание банковской лицензии и соот­ветствие всем правилам стоят доста­точно дорого.

NBJ: Но сто миллионов долларов - это действительно очень крупная сумма, до нее, наверное, дотянут только банки ТОП-100 или в лучшем случае ТОП-200.

О. ВАКСМАН: Посмотрите на развитые страны: в них доля бизнеса малых и средних банков совсем невелика в силу того, о чем я сказал: стоимость лицен­зии, права и возможности осуществлять банковскую деятельность очень высока.

NBJ: Ну здесь можно возразить: в США много маленьких банков, вряд ли они располагают капиталом сто миллионов долларов каждый. Тем не менее они вполне успешно существуют.

О. ВАКСМАН: Давайте посмотрим на при­мер США. Во-первых, там достаточно большое количество малых кредитных организаций ежегодно банкротятся, и никто не рассматривает это как вселен­скую трагедию. Во-вторых, в США очень диверсифицированная экономи­ка, там в каждом штате есть достаточно крупные предприятия и их много. Они работают в разных отраслях, не являют­ся зависимыми от той или иной круп­нейшей группы и вполне могут обслу­живаться в средних по размеру местных банках. Но в России-то расклад совер­шенно другой: у нас достаточно концен­трированная экономика, и нашей стране с учетом этого нужны крупные кредит­ные организации. А когда число банков под тысячу, данную систему в целом сложно регулировать.

NBJ: Иными словами, нам нужно четыре-пять финансовых институтов?

О. ВАКСМАН: Нет. Я не знаю, сколько банков нужно России, но есть совер­шенно бесспорный факт: кризисы легче переживают концентрирован­ные банковские системы, и мы видели это в 2008 году на примере Канады, Австралии и ЮАР. Признаемся честно: самая стабильная банковская система в этот период была не в США.

NBJ: Трудно с этим спорить. Но у нас обычно говорят, что территория страны огромна, специфика ведения бизнеса в разных регионах своя, и здесь возникает окно возможностей для работы так назы­ваемых локальных, небольших банков.

О. ВАКСМАН: Я с этим не согласен. Банковский бизнес очень прост, все в нем построено на предоставлении и возврате кредитов. Не вернется кре­дит в Удмуртии или Дагестане - какая разница, в любом случае была допу­щена ошибка.

NBJ: Вы уже упомянули в ходе нашей беседы заветный и всеми горячо люби­мый термин «Базель II». Российские банки, как известно, переходят сейчас на стандарт Базель III, хотя часто можно услышать, что у нас и Базель II, по сути, не был внедрен. Так ли это?

О. ВАКСМАН: Давайте для лучшего по­нимания вопроса совершим неболь­шой исторический экскурс. Сначала был разработан и принят Базель I, ко­торый оценивал капитал и активы бан­ков по их номинальной стоимости и исходя из этого требовал резервирова­ния капитала под активы. На смену ему пришел Базель II, который установил, что активы бывают разные, по одним из них потери бывают часто, по другим -редко. Вывод простой: надо взвешивать активы с учетом риска, и в зависимости от этого начислять резервы.

NBJ: Вполне резонный подход.

О. ВАКСМАН: Да, потому что очевидно: риск при кредитовании крупных ком­паний с хорошей кредитной историей априори ниже, чем риск при кредито­вании неизвестных компаний без кре­дитной истории. Тут неизбежно воз­никает следующий вопрос: какие «весы» кому поставить? Ведь надо точно определить вероятность дефол­та каждого заемщика, а не схематично выставить резервы под крупных заем­щиков на уровне 1-2%, а под мелких -4-5%. Ответ был таким: давайте вы, банки, построите свои модели оценки каждого заемщика, а мы, регуляторы, их провалидируем, и тогда ваши акти­вы будут взвешиваться более детально и точно. Это Базель II, продвинутый подход.

За то, что произошло дальше, на мой взгляд, следует критиковать всех участников финансовой системы.

Благодаря созданным моделям круп­нейшие банки смогли оптимизировать свой капитал, причем, чем сложнее инструменты на балансе, тем слож­нее модели и больше так называемый модельный риск. Произошла пара­доксальная вещь: риск-менеджмент в некоторых банках превратился в зара­батывающее подразделение, посколь­ку они вырабатывали новые модели, позволяющие организациям на бумаге наращивать капитал. А ведь хорошо известно, что капитал - самое ценное, чем располагает банк, и самое сложное с точки зрения увеличения.

NBJ: И в результате заигрались...

О. ВАКСМАН: Да. Из-за так называемого модельного риска простой коэффици­ент рычага у некоторых инвестицион­ных банков к 2008 году превысил 30 раз! Результат хорошо известен -Lehman Brothers.

NBJ: То есть Базель II оказался неэф­фективным стандартом?

О. ВАКСМАН: Я думаю, дело не в стан­дарте, а в действиях отдельных банков и регуляторов, в том, как первые его имплементировали и как вторые вали-дировали эти новые модели. Часто ре­гуляторы, насколько я знаю, сами не понимали сути всех нюансов сложных моделей, зато после кризиса все осоз­нали, что модельный риск надо огра­ничивать. И Базель III разрабатывался уже с учетом этого горького опыта: раз так вышло, давайте поставим границы, что банкиры могут считать, а что - нет. Базель III концептуально разрабаты­вался для того, чтобы ограничить мо­дельный риск и поставить вокруг него системы защиты.

Теперь вернемся к нашей стране. В России модельный риск отсутство­вал, у нас леверидж на капитал не пре­вышал 10-11%, иными словами, акти­вы у отечественных банков не были так раздуты по сравнению с капита­лом, как капитал некоторых западных финансовых организаций. Не имея возможности внедрить Базель II и по­жить в соответствии с этим стандар­том, мы внедрили Базель III. Я ни в коем случае не хочу его критиковать: Базель III - хороший международный стандарт, он очень дисциплинирует банки, заставляет их думать о капи­тале. Для банков капитал, как я уже говорил, самая важная и насущно не­обходимая вещь.