Пока банкиры спорят, какая архитектура трансграничных расчётов «правильная», внешний контур живёт по своим законам: его держат не технологии, а готовность конкретного партнёра в конкретной юрисдикции нести конкретный риск. В интервью Национальному банковскому журналу (NBJ) Тимур АИТОВ, кандидат физико-математических наук, председатель комиссии по финансовой безопасности Совета ТПП РФ, глава центра компетенций Фонда цифровой экономики объясняет, как «МИР» потерял внешний контур до формальных санкций, почему цифровой рубль остаётся инструментом внутреннего контроля, а не мостом наружу, и что все это значит для комплаенса, продуктовой линейки и оценки финтех-проектов.

NBJ: Тимур, начнём с главного. Банкиры привыкли, что внешний контур — это инфраструктура: SWIFT, корсчёта, клиринг. Вы говорите, что это уже и не инфраструктура вовсе. Что тогда инфраструктура?

Т. АИТОВ: Сегодня – это портфель политических решений партнёров. Каждый канал существует постольку, поскольку конкретный банк в конкретной юрисдикции готов нести конкретный риск. До 2022 года это было незаметно: инфраструктура казалась нейтральной, «общественным благом». Санкции её, кстати, не сломали — они только обнажили то, что всегда было внутри: у каждого канала есть узлы, и каждый узел под чьей-то юрисдикцией.

NBJ: Строить планы в расчёте на возвращение привычной «нормальности» — это ошибка?

Т. АИТОВ: Это ошибка прогноза, и даже не излишняя осторожность. Санкционные ограничения стали постоянным параметром среды. Их нужно закладывать в бизнес-планы на три-пять лет вперёд, и не ждать, пока «отпустит». Тем более что привычные каналы, такие как SWIFT, уже деградируют.

NBJ: Самый репрезентативный кейс темы — это «МИР»? Внешний контур тогда рухнул, и ведь не из-за технологий. Напомним читателям NBJ, как развивались события…

Т. АИТОВ: Турецкие банки «приостановили» обслуживание карт в сентябре 2022 года — после разъяснения OFAC о риске вторичных санкций. Формально это была не санкция, а предостережение, но партнёры отреагировали как на санкцию. НСПК по факту внесли в SDN-list OFAC только в феврале 2024-го. К этому моменту значительная часть контура уже была разрушена: Вьетнам — осенью 2022-го, Казахстан — в начале 2023-го, позже Армения. Партнёры ушли раньше, чем их формально обязали.

NBJ: Но ведь НСПК тогда развивала свою инфраструктуру, говорили о своих каналах, о работе через третьи страны — разве не был готов технологический ответ?

Т. АИТОВ: Тогда технология решала другую задачу. Она позволяла провести операцию технически — но не делала её безопасной для партнёра. Турецкий или казахстанский банк, у которого есть корсчёт в долларах и зависимость от долларового клиринга, не мог «технологически» обойти риск: для него это означало бы потерять доступ к расчётам в долларах — то есть к основной части своего бизнеса. Архитектура могла быть любой — исход решался на уровне решения конкретного банка: стоит ли этот канал риска. И ответ был «нет» ещё до того, как формальные ограничения появились на бумаге.

NBJ: И какой из всей этой истории вывод для банка, который сегодня строит трансграничный канал?

Т. АИТОВ: Ключевой вопрос «строительства» — не «какая технология», а «что партнёр теряет, если мост рухнет». Если ответ — потеряет доступ к долларовому клирингу, то канал не будет устойчивым при любой архитектуре. Технология не спасает, если контрагент просто боится. Именно это толкает сегодня участников рынка к сегментации бизнеса на легальный и теневой, развитию децентрализованных mesh-сетей и формированию изолированных расчётных систем вне западных валют.

NBJ: Тогда в этом же ключе другая актуальная тема — цифровой рубль. Внутри страны это и контроль, и удобство (правда, относительное). А снаружи?

Т. АИТОВ: А снаружи — стена. Платформа построена по реестровой модели (account based): деньги перекладываются внутри периметра регулятора. Иностранный банк, открывший кошелёк на платформе ЦБ РФ, немедленно получает риск вторичных санкций — та же причина, что с «МИРОМ». Но дело еще не только в санкциях: цифровой рубль не приносит процентов, не конвертируется в свободно используемые валюты, у него нет сети партнёров, готовых его принимать. Поэтому даже ослабление санкций само по себе не сделает его международным.

NBJ: Здесь хочется возразить. Цифровой рубль — это же государственный проект, за ним стоит ЦБ РФ, и в ряде стран уже обсуждают двусторонние расчёты в цифровых валютах. Разве это не весомая заявка на международный контур — пусть и в перспективе?

Т. АИТОВ: Заявка — да, работающий контур — скорее нет. Обсуждать и принимать риск — разные вещи. Пока иностранный банк, заходящий на платформу, получает тот же санкционный риск, что и с «МИРОМ», мотивация у него та же — не заходить. Государственный статус защищает от внутренних проблем, но не от внешних: Банк России не может отменить решение OFAC, а партнёр смотрит именно на это. Экономика инструмента тоже против него — ни процентов, ни конвертации в свободные валюты. Ну и заморозка наших резервов не лучшим образом повлияла на всю ситуацию в целом.

NBJ: А внутри страны картина радужнее?

Т. АИТОВ: Я бы сказал, неоднозначнее. Затраты на интеграцию для небольших банков по типовым решениям — 25–31 млн рублей; отдельные участники рынка называют цифры до 100 млн и выше. За первый месяц после массового запуска открыто более 220 тыс. счетов — вроде бы хорошо, но 35% открывших не совершили ни одной операции (Данные опроса ВТБ – прим. Ред.). Мотив для многих — любопытство или совет знакомых, а не потребность. Интеграция для банка может быть и обязательной, но строить на цифровом рубле внешнюю стратегию не стоит.

NBJ: Хорошо, а что тогда надежно работает? Двусторонние коридоры?

Т. АИТОВ: Да, они действуют и примеры есть, но такие решения плохо масштабируются. По сути, это специальные межбанковские соглашения — «промежуточные звенья» непрямых расчётов. Они эффективны лишь до тех пор, пока партнёр готов брать на себя определённые риски. Стоит ему пересмотреть свой риск-профиль, и коридор закрывается. Хороший пример — международная система UnionPay, но уже не для российских держателей карт. Поэтому сегодня работа с внешним контуром — это скорее управление «портфелем исключений», чем строительство постоянной инфраструктуры.

NBJ: А как же блокчейн? Многосторонние платформы? Разве децентрализация не снимает вопрос юрисдикции?

Т. АИТОВ: Не снимает. Валидаторы, операторы узлов, держатели ликвидности — все под чьей-то юрисдикцией. Если партнёр подчиняется американскому регулятору, децентрализованная архитектура не защищает от вторичных санкций. Технология снижает издержки, но не устраняет политический риск.

NBJ: Но есть же примеры успешных обходов — стейблкоины, крипторасчёты, отдельные юрисдикции, где это работает. Разве это не доказательство, что технология всё-таки позволяет обходить ограничения?

Т. АИТОВ: Позволяет, но не отменяет риск, а скорее перекладывает его. Свежий пример — взлом Binance и частичная блокировка выведенных средств: никакой блокчейн тут не помог, поскольку централизованные стейблкоины привязаны к доллару и контролируются эмитентом. Крипторасчёты при всех новациях остаются в «серой» зоне: они работают там, где контрагент согласен принять риск на себя, и обычно этот контрагент находится вне контура долларового клиринга. Но как только в цепочке появляется банк, подконтрольный американскому регулятору, это преимущество исчезает. По этим причинам это не стратегия для банка с лицензией и репутацией, а тактика для тех, кто готов работать «на грани».

NBJ: Часто вспоминают опыт СССР. Он сегодня пригодится?

Т. АИТОВ: Вряд ли. Сейчас Россия живёт в условиях рынка, где государство лишь регулирует внешние связи — это скорее «управляемая зависимость». В стране сохраняется рыночная экономика, а текущая ситуация — не полная самоизоляция (автаркия), а контроль над тем, с кем и в каких объёмах сотрудничать. Власти разрывают опасные связи и перестраивают торговлю через «серый» и параллельный импорт, логистику через третьи страны и союзы с предсказуемыми партнёрами.

NBJ: Еще вопрос — институциональный. Кто управляет этой системой и за чей счёт банкет?

Т. АИТОВ: Ею никто не управляет. Нет даже механизма распределения издержек: каждый банк сам платит за свои платёжные коридоры, а каждый партнёр несёт собственные риски. Устойчивость системы в целом никто не координирует, и это не временный сбой, а её структурная особенность.

В таких условиях должна меняться и роль комплаенса: из «тормоза» сделок ему нужно превращаться в архитектора внешнего контура — оценивать лояльность партнёров, надёжность каналов и границы приемлемого риска. По сути, это управление политическими рисками, и место этой функции — в стратегии банка. Правда, пока я выдаю желаемое за действительное: на практике комплаенс чаще смотрит в прошлое, пытаясь не попасть под санкции, чем проектирует будущее.

NBJ: Тут я не могу не возразить. Если рынком никто не управляет и нет прозрачного распределения издержек, система превращается в игру без правил, а банки в таком режиме долго не живут. Как вообще отсутствует координация — со стороны ЦБ РФ, Минфина или отраслевых объединений?

Т. АИТОВ: Координация есть, но она устроена иначе. Банк России регулирует внутренний контур и задает общие рамки, а Минфин и профильные ассоциации прорабатывают внешние рамочные соглашения. Однако конкретный платежный коридор — это всегда двусторонняя сделка конкретных банков. Ее устойчивость зависит от их аппетита к риску, а не от спущенного сверху плана.

Правила игры существуют, но они не кодифицированы: не сведены в единый регламент и не централизованы. По сути, каждое индивидуальное решение — это отдельное правило, о котором договорились две стороны. Отсюда и формируется тот самый «портфель исключений».

Что же касается центробанков вообще, то по инерции они продолжают жить в парадигме стандартов Базеля и ориентиров Банка международных расчетов (BIS). Максимум, что они могут себе позволить в части отхода от привычных догм — это не следовать негласным рекомендациям по доле золота в резервах, но жестких нормативов там никогда и не было.

NBJ: Резюмируем. Что банк может — и чего не может?

Т. АИТОВ: Работать со сложными исключениями: понимать, кто из партнёров на какой риск готов пойти, и настраивать комплаенс так, чтобы тот помогал делу, а не ставил палки в колёса. Однако никакая «правильная архитектура» не отменяет политику и реальные интересы сторон. Любые инструменты работают ровно до той границы, пока партнёры готовы разделять риски. Пытаться действовать за этой чертой — просто зря тратить время.

Беседовал Станислав Комаров

P.S. Мальдивский кейс: когда риск важнее платёжной схемы

Когда этот материал готовился к публикации, пришла новость, которая почти дословно иллюстрирует главный тезис интервью. Российский союз туриндустрии попросил Минэкономики и посла РФ на Мальдивах вмешаться в ситуацию с зависшими платежами туроператоров на сумму около 2 млн долларов. Крупнейшая финансовая организация страны Bank of Maldives начала возвращать переводы за размещение туристов, трактуя их как связанные с Россией, — даже если плательщиками выступают зарубежные юридические лица. Это ровно тот случай, о котором собеседник NBJ говорит в интервью: внешний контур держится не на «правильной» платёжной архитектуре, а на готовности конкретного партнёра в конкретной юрисдикции нести конкретный риск. Банк на Мальдивах счёл риск неприемлемым — и формально иностранный плательщик не стал защитой. Перед нами ещё одно «исключение» в том самом «портфеле исключений»: канал работает не потому, что технология позволяет, а пока партнёр готов рисковать. Как только аппетит к риску меняется, меняется и контур — иногда быстрее, чем появляется формальное основание.