ФИНАНСИСТ ПОНЕВОЛЕ

Людвиг Штиглиц, отец первого управляющего Госбанком Российской империи Александра Штиглица, не был от рождения ни бароном, ни богатым человеком. И титул, и состояние он приобрел в России, которая стала для него второй родиной. Здесь он основал собственный банкирский дом, который очень скоро стал пользоваться большой популярностью среди представителей высшего столичного дворянства. Секрет успеха Штиглица был подкупающе простым: он предоставлял «страждущим» денежные займы под льготные проценты. Настолько льготные, что другие банкирские дома не могли соперничать с ним: 10–12% вместо 30-40%, которые «запрашивали» с потенциальных заемщиков другие банкиры или ростовщики.

Щедрость Штиглица объяснялась не столько широтой его души, сколько более приземленными причинами. Он метил выше и не скрывал этого: хотел быть личным банкиром Александра I. Любые государственные внешние займы осуществлялись через посредничество личных банкиров государя. Положение одного из них сулило Штиглицу многотысячные вознаграждения, государственные посты и, что важнее всего, поддержку, а может, и дружбу самого императора.

Александр I сделал свой выбор в пользу банкира германского происхождения и, похоже, ни разу об этом не пожалел. Более того, он передал Людвига Штиглица «по наследству» своему брату Николаю I. Новоиспеченному барону (титул Штиглиц получил в 1828 году) удавалось успешно покрывать дефицит государственного бюджета за счет внешних займов, причем взятых на весьма приемлемых условиях. А для России начиная с 1804 года дефицитным был практически каждый бюджет. Как ни странно, но Людвиг Штиглиц, несмотря на приверженность выбранной стезе, похоже, не собирался стать родоначальником династии банкиров. Своего сына и будущего наследника, Александра Штиглица, он становиться финансистом не неволил, зато привил ему любовь к музыке, литературе и искусству. Стоит ли удивляться тому, что молодой человек, неожиданно осиротевший в 1843 году, был застигнут врасплох. На его плечи свалилось 18-миллионное состояние отца (зять Александра Штиглица, государственный секретарь Александр Половцов, называл, впрочем, другую цифру - около 14 млн рублей). Так или иначе, это была настоящая финансово-промышленная империя, которой надо было управлять. По Петербургу потом ходили упорные слухи о том, что первым побуждением наследника личного банкира двух императоров было «свернуть» отцовский бизнес. Но в конечном счете он предпочел забыть о своих высоких устремлениях и заняться управлением банкирским домом отца.

«По наследству» к Александру Штиглицу перешли не только деньги и нефинансовые активы, но и должность придворного банкира и имя, ценившееся буквально на вес золота в европейских финансовых кругах. Поэтому никого не удивило, что деньги на строительство Николаевской железной дороги снова доставал Штиглиц -только на этот раз уже не Людвиг, а Александр. С 1843 по  1850 годы благодаря его посредничеству Россия привлекла шесть четырехпроцентных займов - так что славу строителя первой в стране железной дороги Александр Штиглиц вполне может разделить с графом Петром Клейнмихелем. Современников поражало то, что молодому банкиру в очень короткий срок удалось завоевать уважение российских финансистов, которые изначально были скептически настроены по отношению к наследнику империи Штиглиц. В 1846 году столичное биржевое купечество впервые выбрало его на должность председателя Биржевого комитета Санкт-Петербурга (этот орган управлял Санкт-Петербургской биржей), через три года он был переизбран на второй трехлетний срок, затем на третий, четвертый… Четвертый срок как раз пришелся на конец 50-х годов XIX века - время Александровских реформ и не слишком приятный период в жизни самого Штиглица.

ЗАБЫТАЯ РЕФОРМА…

В вопросах банковской политики Россия уже тогда шла своим путем, отличным от стран Западной Европы. В последних банки с момента своего образования находились в частных руках, в России же сформировалась система казенных кредитных организаций, в которую входили Государственный заемный и Государственный коммерческий банки, Петербургская и Московская сохранные казны, губернские приказы общественного призрения. Казенные банки неограниченно принимали вклады и выплачивали по ним 4% годовых. Коммерческие банковские дома ничего не могли, и фактически государство обеспечивало себе монопольное положение на рынке вкладов. В 1857 году общий объем средств, привлеченных казенными банками, составлял астрономическую по тем временам сумму в 1,276 млрд рублей. И все бы хорошо, если бы не одно «но»: о том, чтобы использовать средства вкладчиков для кредитования, до конца 50-х годов XIX века  не  было  даже  речи.  Деньги, «притекшие» в казенные банки, шли исключительно на покрытие бюджетного дефицита и на предоставление помещикам пятипроцентных ссуд под залог населенных имений. Подобная «односторонняя» политика, более или менее оправдывавшая себя в мирное время, оказалась совершенно несостоятельной в годы Крымской войны и в послевоенный период. Госбюджет и многие заемщики из-за тягот военного времени стали «условно платежеспособными»: в результате к 1859 году долг Казначейства банкам достиг 521 млн рублей, а задолженность землевладельцев составила 425 млн рублей. Возникла реальная угроза того, что казенные банки не смогут рассчитаться с вкладчиками, что спровоцировало отток вкладов из них в акционерные общества. Впоследствии это явление вполне справедливо назвали «акционерной горячкой»: в 1857 году было востребовано 239 млн рублей, в 1858 году - 299 млн рублей, в 1859 году - 355 млн рублей. В результате «изгнания» вкладов казенные банки оказались под угрозой банкротства: к 1 июля 1859 года их свободная наличность сократилась до 23 млн рублей, тогда как объем требований, даже несмотря на отток средств, продолжал превышать сотни миллионов рублей.

Правительство Александра II пришло к выводу, что пытаться реанимировать старую систему бесполезно -нужно было создавать новую, причем такую, которая не только аккумулировала бы свободные средства населения, но и направляла бы их на развитие национальной промышленности и торговли. Комиссия по преобразованию государственных кредитных учреждений, созванная в 1859 году, спешно разрабатывала целый комплекс антикризисных мер. Один из главных шагов, которые предлагалось сделать, -ликвидация казенных банков и передача всех вкладов в Коммерческий банк, который должен был стать главным кредитным учреждением России.

Сохранилось немало свидетельств того, в каких муках рождалась новая российская банковская система. Вопрос о том, должен ли Коммерческий банк быть акционерным учреждением или государственной структурой, дебатировался вплоть до 30 мая (12 июня) 1860 года - дня, когда был подписан Устав Государственного коммерческого банка. Известный экономист, будущий министр финансов России Николай Бунге настаивал на том, что выбор между банком государственным или банком публичным должен быть сделан в пользу второго. «Государственный банк, конечно, не исключает многих очень существенных улучшений, но все-таки остается тем, чем он был прежде, - органом казенного управления, которое в деле промышленности не может действовать с таким же успехом, как предприятие, основанное частными лицами, - писал он в статье, опубликованной в «Журнале для акционеров». - Публичный банк, столь же способный произвести ликвидацию прежних сделок, не вступая в открытую борьбу с укоренившимися предрассудками, представляет двойную выгоду: действительность контроля со стороны наиболее заинтересованной части общества в ходе ликвидации и подготовление банковой свободы».

Бунге, однако, не нашел сторонников ни среди членов комиссии, ни, как бы сейчас сказали, в «высших эшелонах власти». Государственный коммерческий банк стал чисто казенным учреждением. В отличие от центральных эмиссионных банков Запада он был органом не только денежно-кредитной, но и общей экономической политики. В нем были сосредоточены все вклады, «лежавшие» до этого в казенных банках, а в качестве главной его задачи в уставе «прописывалось» развитие коммерческого кредита.

...И ОБИЖЕННЫЙ БАРОН

А что же Александр Штиглиц? Играл ли он какую-либо роль в разработке будущей банковской реформы? История об этом умалчивает, точно известно лишь одно: в состав Комиссии по преобразованию государственных кредитных учреждений он не входил. Возможно, потому, что как раз в 1859 году у него были другие заботы. В Петербурге появился поверенный Ротшильда Капгер, претендовавший занять положение придворного банкира. 15 (27) марта 1859 года русское правительство заключило трехпроцентный внешний заем на 12 млн фунтов стерлингов (75 млн рублей) без участия А. Л. Штиглица через банкирский дом «Томпсон Бонар и K.V».

Александр Людвигович, привыкший к роли банкира двора Николая I, расценил это, по-видимому, как опалу. И не без оснований: недоброжелателей у барона при императорском дворе, да и в высшем российском обществе было достаточно. Академик Петербургской академии наук Александр Никитенко, наверное, выражал их точку зрения, когда писал в своем дневнике (правда, несколькими годами позже): «Выходит, что Штиглиц - один из деятельнейших наших разорителей. Как у нас его терпят - непостижимо. Впрочем, о Штиглице у нас в обществе уже давно сложилось самое дурное мнение, не потому ли он так силен?»

«Силен» был Штиглиц в конце 50-х годов или нет - вопрос спорный. А вот то, что он был всерьез обижен на недавно вступившего на престол Александра II, не подлежит сомнению. Барон наверняка помнил, что именно ему правящая фамилия обязана получением двух внешних займов в самый разгар Крымской войны на общую сумму в 100 млн рублей серебром под 5,5% годовых. Для сравнения: французское правительство в этот же период времени заключило внутренний заем на 175 млн рублей (700 млн франков), который обошелся ему в 4,7% годовых, или всего на 0,8% дешевле. При этом шансы России одержать победу уже тогда расценивались как весьма иллюзорные. Но поручительство Штиглица продолжало цениться очень высоко, и это «сбивало» процентные ставки кредитования.

Тем не менее складывается впечатление, что молодой царь явно не был склонен придавать «крымским займам» слишком большое значение. В конце концов, Штиглиц старался не столько для него, сколько для его отца, императора Николая I. Поэтому при дворе Александра II прислушивались к обвинительным речам в адрес Штиглица: банкира упрекали в том, что он брал высокие комиссионные за переводные операции, и подозревали даже в том, что с его помощью производились значительные высылки золота через границу. Масла в огонь подливал тот факт, что в 1858 году разразился мировой финансовый кризис, который способствовал расстройству денежного обращения и ускорению темпов роста цен в России. На этом фоне призывы нового начальника Кредитной канцелярии Минфина Гагеместейра ликвидировать монополию Штиглица в банковском сегменте находили сторонников, в том числе и при дворе. Как реагировал на эти обвинения сам банкир, неизвестно. Современники отмечали, что он был человеком молчаливым и замкнутым, «иногда давал миллионы, не произнося ни слова». Можно предположить, что и на этот раз он предпочел промолчать. Зато потихоньку начал сворачивать свои дела и дал понять, что может вообще покинуть Россию.

На фоне нападок оппонентов и молчания Штиглица назначение опального финансиста первым управляющим вновь созданного Государственного коммерческого банка выглядело не только как опровержение обвинений и слухов, но и как примирительный жест со стороны властей. Понять, почему выбор Александра II, несмотря на все contra, пал на Штиглица, легко: банкир, несмотря на все неудачи 59-го года, продолжал оставаться самой яркой фигурой на банковском небосклоне России. Его связи с банкирскими домами Амстердама, Парижа и Лондона сохранялись, его имя по-прежнему пользовалось всемирной известностью наравне с именем Ротшильда. И что, наверное, самое важное, в Европе по-прежнему считали, что «вексель Штиглица ценится наравне с деньгами, а его слово - еще выше векселя».

Чтобы занять предложенный ему высокий пост, барону пришлось отказаться от управления собственным бизнесом. Он подал в отставку с должности председателя Биржевого комитета и ликвидировал доставшийся ему в наследство от отца банкирский дом «Штиглиц и К». Его годовой доход стал в результате исчисляться огромной цифрой в 3 млн рублей, плюс к этому он как государственный служащий получал неплохую зарплату, которая заметно увеличилась в 1862 году, когда он был произведен в тайные советники, и стала еще более весомой в 1881 году, когда ему был присвоен чин действительного тайного советника.

СКУПЕЦ, МЕЦЕНАТ, УПРАВЛЯЮЩИЙ

Штиглиц не купался в роскоши, хотя имел для этого и средства, и возможности. Напротив, барона упрекали скорее в скупости, чем в расточительстве. Современники рассказывали, что банкир мог ходить в одном и том же пальто и цилиндре несколько лет подряд; что он был способен потратить несколько минут на поиск упавшего на пол гривенника. Недоброжелатели Штиглица утверждали, что барон часто отказывался давать деньги в долг, приводя не слишком вызывавший доверие аргумент: «Денег нет». Правда, последняя история не очень вяжется с известными фактами: банкир жертвовал крупные суммы на благотворительность, причем иногда превосходил размерами пожертвований даже членов царской фамилии. Так, тот же Александр Никитенко, которого при всем желании трудно отнести к числу поклонников барона, писал, что Штиглиц прислал за два билета на литературный вечер в пользу казанских студентов 350 рублей. Столько же пожертвовали на это мероприятие только два человека - государь и государыня, родственники же царя отделались «легким испугом» на суммы от 50 до 150 рублей.

Примеров благотворительной деятельности Штиглица можно привести еще много. Но, пожалуй, один из самых интересных из них - то, что сразу же после своего вступления в должность управляющего Государственного банка Штиглиц озаботился нуждами своих сослуживцев. При его ближайшем содействии в 1862 году была учреждена ссудо-сберегательная касса служащих в Государственном банке, затем в течение трех лет он подкреплял средства кассы пожертвованиями (оставляя в ее пользу часть своего жалованья), составившими в общем сумму в 10 290 рублей. В 1880-х годах депутатское собрание кассы придало этой сумме наименование «капитала имени барона А. Л. Штиглица». Из его процентов ежегодно выдавались пособия вдовам и сиротам членов кассы.

Конечно, создание кассы взаимопомощи было не единственной заботой Штиглица в должности управляющего Государственным коммерческим банком. Перед вновь созданным учреждением ставились задачи, важность которых невозможно переоценить. Так, согласно Уставу 1860 года, Государственный банк был создан для «оживления торговых оборотов» и «упрочения денежной кредитной системы». Помимо этого он должен был выполнять функции, относившиеся к аппарату Министерства финансов: проводить выкупную операцию и вести делопроизводство по ней, а также поддерживать двух «дочек» - Государственный дворянский земельный банк и Крестьянский поземельный банк. Выполнение всех этих задач занимало, как утверждают современники, все свободное время Штиглица. Новому делу он отдавался с тем же пылом, как в свое время управлению собственным банкирским домом. Но больше всего сил потребовала, наверное, разработка и реализация «разменной операции», проведенной в 1862-1863 годах. В ее рамках кредитные билеты обменивались по курсу 570 копеек за золотой полуимпериал, или 110,5 копеек за 1 рубль серебром. Впоследствии предполагалось установить обмен по курсу 100 копеек кредитными билетами за 1 золотой рубль.

Даже недоброжелатели Штиглица признавали, что план операции был разработан весьма тщательно. А вот время для ее проведения, как выяснилось, было выбрано не слишком удачно. В январе 1863 года в Польше вспыхнуло восстание, что подхлестнуло спрос на золото. Курс российских ценных бумаг, напротив, начал падать, «утягивая» за собой вниз и вексельный курс кредитного рубля. 29 октября на Петербургской бирже началась паника. Размен кредитных билетов на звонкую монету был прекращен, поскольку продолжение его грозило полным истощением разменного фонда.

Итак, данный проект оказался не слишком удачным. Власти, впрочем, не стали возлагать ответственность за провал ни на Штиглица, ни на товарища управляющего Госбанком Евгения Ламанского, ответственного за разработку плана проведения операции. Штиглиц в 1864 году был награжден орденом Святой Анны I степени, украшенным императорской короной. А Ламанский (который, кстати, в свое время ратовал за назначение Штиглица на должность управляющего Госбанком) стал его преемником на этом посту. Александр II, за несколько лет до этого «поссорившийся» со Штиглицем, явно оценил преданность банкира и России, и лично ему.