ЗОЛОТОЙ ВЕК ДЛИНОЙ В ПОЛГОДА

Герберту Гуверу, 31-му президенту США, явно не повезло. Он мог войти в историю страны как создатель эпохи невиданного процветания, а вошел как автор и виновник самого страшного экономического кризиса за все годы существования страны. А ведь в первые полгода его президентства казалось, что ему покровительствуют высшие силы. К концу 20-х годов экономика США стала безусловным мировым лидером, страна производила столько промышленной продукции, сколько весь остальной мир. Зарплата среднестатистического рабочего увеличилась к моменту наступления Великой депрессии на 25% по сравнению с началом второго десятилетия прошлого века. Уровень безработицы не превышал 5%, а в некоторые периоды составлял всего 3%. Рекордные темпы роста демонстрировала система потребительского кредитования. Расцветала автомобильная промышленность, производившая ежегодно миллионы машин, в стране был создан огромный рынок металла, нефти, резины, стекла и других материалов. Возникла мощнейшая инфраструктура в виде бензозаправочных станций, предприятий автосервиса, было развернуто небывалое шоссейное строительство.

В общем, это был настоящий золотой век, о котором еще долго потом вспоминали поколения американцев. И, как в каждом золотом веке, в этом была некая мистическая составляющая. Америка кормила голодных (в том числе и жертв голода в Поволжье), помогала европейским странам справиться с экономическими последствиями Первой мировой войны, кредитовала своего бывшего врага в лице Германии. При этом, несмотря на бурный экономический рост, она волшебным образом была избавлена от какихлибо издержек процветания (во всяком случае, так казалось на первый взгляд).

Уровень цен оставался на удивление стабильным, что позволяло экономистам делать вывод: это настоящее экономическое чудо, не иначе как посланное Америке за хорошее поведение. Если у кого-то и возникали сомнения в этом тезисе, то они развеивались при первом же взгляде на национальный фондовый рынок. С 1925 по 1929 годы его капитализация выросла примерно в 3,3 раза - с 27 до 89 млрд долл. Накануне обвала на Нью-Йоркской фондовой бирже в 1929 году этот показатель достиг 86% от ВВП. На практике это означало, что огромное количество денег, находящихся в обороте, шло не на развитие реального сектора, а «закачивалось» в ценные бумаги. Последовавшие за «черным четвергом» события наглядно продемонстрировали, что многие акции оказались настоящими «пустышками», не стоившими бумаги, на которой они были напечатаны. Однако вплоть до 24 октября 1929 года Герберт Гувер был в полном упоении от теории процветания («просперити»).

Его тогдашние заявления на экономические темы можно было обобщить простой формулировкой: «кризиса нет, потому что не может быть никогда».

«Нам нечего бояться, кроме самого страха». Эти слова были девизом для Франклина Рузвельта

ПРОРОКИ ПРОЦВЕТАНИЯ ВМЕСТО ПРОРОКОВ КРАХА

В оправдание Гувера стоит сказать следующее: он был отнюдь не одинок в своем беспробудном оптимизме. Его веру в бесконечный золотой век американской экономики разделял весь народ, и главное - практически вся экономическая и политическая элита тогдашнего американского общества.

За примерами далеко ходить не надо. Выдающийся американский экономист, профессор Йельского университета Ирвинг Фишер, например, считал бум на фондовом рынке отражением «новой эры» постоянного процветания. Он отрицал, что в росте котировок акций присутствует «спекулятивная составляющая», и уверенно заявлял: временное снижение фондовых индексов возможно, однако никакого краха и депрессии не будет. Стоит отметить, что в основе оптимизма Ирвинга Фишера лежали как научные выкладки, так и весьма приземленные факторы: создатель «количественной теории денег» был активным участником торгов на Уолл-стрит и сколотил себе миллионное состояние как раз в «эпоху просперити».

Другой прославленный американский экономист, Уэсли Митчел, выглядел на фоне Фишера если не пессимистом, то человеком, склонным к куда более сдержанной оценке ситуации. Профессор экономической теории в Колумбийском университете, директор Национального бюро экономических исследований в Нью-Йорке Митчел говорил, что не все так хорошо, как это может показаться на первый взгляд. Буквально за несколько месяцев до трагических событий октября 1929 года он опубликовал статью, в которой предсказал, что темпы роста вскоре замедлятся, а признаки процветания будут стираться. Тем не менее даже «пессимист» Фишер считал резкий рецидив маловероятным. «Ситуация складывается благоприятно, энергия движения поразительна», - резюмировал он. Можно только предполагать, каким бальзамом эти слова проливались на душу тогдашнего президента США.

Список тех, кто верил в вечное процветание и не верил в наступление кризиса, можно продолжать бесконечно. Но он по определению будет неполным без упоминания одного имени - Джона Мейнарда Кейнса. Отец теории монетаризма, автор «Трактата о деньгах» и «Общей теория занятости, процента и денег» был свято убежден в том, что экономика США идет от победы к победе. Ошеломляющий рост котировок ценных бумаг на Уоллстрит в 1927 и 1928 годах не вызывал у него ни тени беспокойства. Более того, в 1927 году он выразил готовность «прикупить» немного американских акций на встрече со швейцарским банкиром Феликсом Зомари. А когда Зомари выразил обеспокоенность по поводу спекулятивной составляющей роста фондового рынка, Кейнс небрежно отмахнулся: «Не волнуйтесь, дорогой, в наше время крахов больше не будет».

ДЕПРЕССИЯ, КОТОРУЮ НЕ УЗНАЛИ

Конечно, среди этого «хорового пения» оптимистов звучали и редкие голоса тех, кто призывал к умеренности и аккуратности, а еще лучше - к отказу от иллюзий по поводу бесконечного золотого века. К числу таковых относился Чарльз Меррилл, совладелец известнейшей инвестиционной компании Merrill Lynch & Co. 31 марта 1928 года он разослал своим клиентам письма, в которых советовал сбрасывать акции, пользуясь их высокими ценами. Однако большинство клиентов совет Меррилла проигнорировали, а коллеги-финансисты просто посмеялись над ним и даже, как гласит легенда, посоветовали обратиться к психиатру. Ирония судьбы состоит в том, что Чарльз Меррилл так и сделал. Только обвал на Нью-Йоркской бирже, последовавший через полтора года, убедил финансиста-пророка в том, что он был прав, а к психиатрической помощи лучше было бы прибегнуть его оппонентам. История с Чарльзом Мерриллом была очень показательной. Ученые-оптимисты и «финансовые быки», настроенные на дальнейший рост акций, не хотели слушать ничьих предупреждений. Более того - они не хотели замечать негативных тенденций, которые начали формироваться на фондовом рынке за несколько месяцев до наступления «черного вторника» 24 октября. Между тем первый тревожный звонок прозвенел еще в марте 1929 года, когда котировки акций падали несколько недель подряд. Однако тогда рынок самостоятельно стабилизировался и возобновил рост. Казалось, что и в октябре 1929 года он сделает то же самое, тем более что «финансовые быки» - и среди них руководитель Continental Illinois Bank of Chicago Артур Рейнольдс - продолжали излучать уверенность в том, что ничего страшного не происходит.

Сторонники идеи вечного процветания, конечно, лукавили. Говоря о том, что цены на фондовом рынке скоро вернутся на рекордные уровни, они забывали добавить одну «маленькую» подробность. А именно то, что начиная с «черного четверга» 24 октября крупные нью-йоркские банкиры стали выдавать брокерам кредиты только до востребования с условием погашения в 24 часа. Это означало, что фондовым брокерам и их клиентам приходилось «сливать» свои акции на рынке по любой цене, чтобы вернуть кредиты. Результат не замедлил сказаться: за «черным четвергом» 24 октября последовал «черный понедельник» 28 октября с падением индекса на 13%, а затем и «черный вторник» 29 октября с падением Dow Jones на 11,7%. Именно эта дата - 29 октября - навсегда отпечаталась в памяти и сознании американцев как самый ужасный день Великой депрессии. Что неудивительно, если учесть, что за несколько часов акции потеряли в цене все, что набрали с начала 1929 года. Было продано 16,4 млн акций, капитализация рынка упала на 10 млрд долларов, что означало резкое уменьшение количества кредитных денег на ту же сумму. Далее события стали развиваться по принципу снежного кома. 5 ноября падение распространилось на рынок товаров, где цены на пшеницу упали почти до нулевой отметки, затем наступила очередь хлопка. Великая депрессия окончательно вступила в свои права.

На выборах 1933 года Рузвельт победил Гувера, что называется, с разгромным счетом. Оправиться после поражения Гувер не смог: вопреки традиции, он не проронил ни слова во время церемонии инаугурации президента-демократа. А после вступления Рузвельта в должность и вовсе ушел из политики, посвятив остаток дней консалтингу и рыбалке.

БАНКОВСКАЯ СИСТЕМА ПОД ШКВАЛЬНЫМ ОГНЕМ

Банки, однако, еще какое-то время держались, они стали далеко не первой жертвой финансового коллапса. Более того - полномасштабный кризис в этом секторе, по мнению экономистов, наступил только в феврале 1933 года, когда разорился крупнейший банк в Детройте, проводивший большой объем операций с недвижимостью. После этого в штате Мичиган началась паника, люди бросились в массовом порядке изымать свои вклады, и губернатору пришлось 14 февраля закрыть все местные банки, чтобы защитить их от неминуемого банкротства. Понятно, что такая крутая мера никого не успокоила, а только подхлестнула слухи о том, что примеру Мичигана могут последовать другие штаты. В результате со счетов за один месяц было изъято порядка 15% от общего объема депозитов, а по стране прокатилась настоящая волна закрытий финансово-кредитных структур.

Нельзя сказать, что американцы были совершенно непривычными к банкротству банков. Как раз наоборот: до Великой депрессии они рассматривали вынужденный уход с рынка того или иного игрока как стандартное явление. В период с 1921 по 1929 годы в США ежегодно «прогорали» 627 банков, на депозитах которых содержалось примерно 169 млн долларов. Однако подобные банкротства никого особо не пугали: речь в большинстве случаев шла о мелких организациях. А если учесть, что в США до кризиса было более 30 тыс. банков, то понятно, что разорение 600 из них в год было не такой уж потерей. Тем более что на место ушедших незамедлительно вставали новые «бойцы»: экономический рост и бум на фондовом рынке в конце 20-х годов только благоприятствовали этому.

Великая депрессия привнесла с собой совсем иные масштабы банкротств. За первые ее три года обанкротились 4835 банков, то есть на каждый год уже приходилось по 1600 «лопнувших» финансово-кредитных структур. При этом среди жертв кризиса оказались и небольшие организации, и ключевые игроки тогдашнего банковского рынка. На депозитах тех, кто приказал долго жить в период с 1929 по 1933 годы, были размещены порядка 3 млрд долларов! Понятно, что подобное развитие событий окончательно подорвало доверие населения к национальной банковской системе. К ее участникам стали относиться как к торговцам «тухлыми акциями», спекулянтам, уничтожившим из корыстных побуждений или непрофессионализма собственность миллионов людей. Забегая вперед, скажем: для того чтобы изменить это отношение, понадобились решительные действия администрации Рузвельта и все незаурядное ораторское искусство президента-демократа.

9 октября 1929 года Ирвинг ФИШЕР написал: «Страна марширует по высокогорному плато процветания». Через 10 дней, 29 октября, фондовый рынок США рухнул с рекордных высот, на которые вернулся только через 25 лет.

Что же подкосило американские банки? Прежде всего, конечно, те самые обвалы на фондовой бирже, о которых упоминалось выше. В активах большинства финансово-кредитных структур значительную долю составляли как раз ценные бумаги и ссуды, выданные под залог ценных бумаг. После краха фондового рынка эти активы «улетучились», а массовое изъятие вкладов населения и сокращение остатков на счетах предприятий довершили дело. Последней соломинкой, переломившей спину верблюда, стал дефолт целого ряда стран Азии и Латинской Америки. Крупные американские банки понесли убытки, связанные с отказом дефолтеров обслуживать свои внешние долговые обязательства. В общем, в строку оказалось каждое лыко.

Владелец инвестиционной компании Merrill Lynch & Co Чарльз МЕРРИЛЛ был одним из немногих, кто почувствовал ледяное дыхание Великой депрессии за полтора года до ее наступления. Он «ушел» с фондового рынка в 1928 году, когда биржевые индексы продолжали бурный рост.

Администрация Гувера не желала равнодушно созерцать, как на ее глазах рушится золотой век и падает «высокогорное плато процветания» (именно так окрестил рыночную ситуацию 1928-1929 годов Ирвинг Фишер). По мере сил она пыталась спасти сначала фондовый рынок, потом промышленность и фермерские хозяйства, а потом и национальную банковскую систему. Был выбран максимально простой путь спасения: экономику решили «залить» деньгами. За неделю, прошедшую после «черного вторника», федеральный резерв «закачал» в национальную банковскую систему 150 млн долларов. За девять месяцев, прошедших с ноября 1929 года по конец августа 1930 года, Федеральный резервный банк НьюЙорка увеличил денежную базу почти на 300 млн долларов. Дальше объемы «вливаний» только увеличивались. Однако, по иронии судьбы, приводили они не к ожидаемым результатам, а к прямо противоположным. Рынок был не в состоянии «переваривать» все новые и новые деньги и ударялся в панику. «Кредитный насос» отказывался работать, вкладчики не желали слушать заверения правительства, что их сбережениям ничего не угрожает. Результат - к моменту переизбрания президента объем депозитов банковской системы США сократился на 37%: с 46,3 до 29,1 млрд долларов. Свое существование прекратили 40% банков - фактически каждый второй участник тогдашнего финансового сектора!

Обычный день Великой депрессии: толпа безработных брокеров и банкиров

ПЕРВЫЙ ГОЛ РУЗВЕЛЬТА

Кого-то надо было назвать виновником краха американской мечты о вечном процветании. Козлом отпущения, как легко догадаться, был назначен президент-республиканец Герберт Гувер. Разочарованные американцы забыли, что он выиграл выборы лишь в конце 1928 года, а вступил в должность президента и того позже - 1 марта 1929 года, то есть за неполных восемь месяцев до начала Великой депрессии. Понятно, что «мыльный пузырь» на рынке надулся значительно раньше, да и другие причины для возникновения кризиса сформировались до прихода к власти президента-республиканца. Что же касается его действий по преодолению депрессии, то, как говорят современные экономисты и историки, он сделал все, что мог. Не факт, что, приди Рузвельт к власти в 1929 году, ему удалось бы сделать больше.

Однако в 1933 году такие рассуждения никого не интересовали, так же, как за четыре года до этого никого не интересовали мрачные прогнозы о грядущем крахе фондового рынка. Америка нуждалась в новом главе, причем таком, который был бы полной противоположностью предыдущему. Демократ Франклин Рузвельт идеально отвечал этим чаяниям. Герберт Гувер был грубоват и, казалось, кичился своими военными замашками. Франклин Рузвельт был подчеркнуто вежлив и культивировал имидж интеллектуала. Герберт Гувер был упрям и невосприимчив к идеям, которые шли вразрез с его собственными. Франклин Рузвельт готов был прислушиваться к мнению своих оппонентов и заимствовать из их убеждений то, что казалось ему здравым. Наконец, Герберт Гувер, как утверждают его современники, был лишен личного обаяния, а потому избегал общения с простыми людьми, журналистами и даже представителями Конгресса и Сената (без крайней на то необходимости). Франклин Рузвельт, напротив, обладал тем, что сейчас принято называть харизмой.

В пользу Рузвельта сыграло и другое: он кроме редкого дара убеждения явно обладал незаурядными талантами психолога. Во всяком случае, он понял, что Великая депрессия была порождена не только - и, возможно, не столько - объективными экономическими причинами, сколько паническим страхом и отчаянием при виде крушения прежних идеалов (в частности, теории просперити и идеи богоизбранности Америки). Не случайно в день своего вступления в должность президента, 4 марта 1933 года, Рузвельт у стен Капитолия произнес весьма примечательные слова: «Единственное, чего нам следует бояться, - самого страха, безрассудного, безликого, неоправданного ужаса, который парализует усилия, необходимые для превращения отступления в наступление».

Доказывать то, что лично он неподвластен «безрассудному безликому ужасу», Рузвельту пришлось в рекордные сроки - буквально с первого же дня своего президентства. Наследство Гувера оказалось ужасным во всех отношениях, но самой «ядовитой» его частью было состояние национальной банковской системы. Сложившуюся ситуацию обрисовал сам Рузвельт в радиовыступлении 12 марта. «Изза того, что доверие населения к банкам было подорвано, массы людей кинулись обращать банковские вклады в наличность и золото. Наплыв желающих оказался настолько большим, что даже самые платежеспособные банки не находили достаточно наличных денег, чтобы удовлетворить спрос. Ко второй половине дня 3 марта в стране едва ли хоть один банк продолжал нормальные операции.

Почти во всех штатах губернаторы объявили о полном или частичном закрытии банков».

Крутые времена потребовали крутых решений. По всей стране с 6 по 10 марта были введены «банковские каникулы», на протяжении которых вкладчики и клиенты не могли забрать ни единого доллара из финансово-кредитных структур. Успокаивая сограждан, Рузвельт твердил: «Помните, что ни один платежеспособный банк не стал ни на доллар беднее с тех пор, как были закрыты его двери. Банковские каникулы дают возможность пополнить запасы наличных денег, как того требует ситуация». Вы сможете прийти в свой банк после окончания моратория и забрать столько денег со счета, сколько пожелаете, заверял американцев новый президент. Никто вам не откажет и не прогонит с пустыми руками. Не иначе как Рузвельту помогал сам Бог, признавали потом современники. Вопреки крикам пессимистов о том, что такие «каникулы» спровоцируют бунты и штурмы банковских офисов, все прошло на удивление спокойно. И результаты крутых мер оказались намного лучше прогнозируемых. Через месяц после начала «банковских каникул» 90% вкладов в национальных банках стали вновь доступными для вкладчиков, и только около 5% продолжали оставаться в «замороженном» состоянии. Этот первый удачный шаг внушил Рузвельту уверенность в том, что он сможет преодолеть Великую депрессию. А его согражданам и современникам - надежду на то, что золотой век может вернуться еще на их веку.