Российские банки сейчас вынуждены работать практически в экстремальных условиях: с одной стороны, на них давит ухудшающаяся экономическая ситуация, с другой, – регулятор рынка в лице ЦБ, который некоторое время назад выбрал вышеупомянутую стратегическую линию. Что побуждает Центральный банк придерживаться жесткой политики по отношению к надзорным субъектам? Как долго не только банкам, но и российской экономике в целом придется функционировать в условиях низких цен на нефть и слабого рубля и с чем связан приступ «лихорадки», который сейчас наблюдается на мировых фондовых рынках? На эти и другие вопросы ответил в интервью NBJ председатель Совета директоров МДМ Банка Олег ВЬЮГИН.

NBJ: Олег Вячеславович, по Вашему мнению, взаимосвязаны ли процессы, которые происходят сейчас на американских и китайских фондовых биржах? Чем объясняется то, что фондовые индексы обеих стран двигаются фактически параллельно друг другу? 

О. ВЬЮГИН: Здесь все объяснимо: Китай является крупнейшим торговым и инвестиционным партнером США, а масштаб экономики Китая значим для всей мировой экономики. Поэтому нет ничего удивительного в том, что американский фондовый рынок болезненно реагирует на растущие экономические проблемы китайской экономики и на падение котировок акций локальных компаний, которое как раз отражает оценку инвесторами этой ситуации. 

Если же более подробно говорить о КНР, то причины происходящего там тоже не являются тайной за семью печатями: на протяжении долгих лет Китай умело использовал своеобразную «трудовую ренту», возникающую благодаря дешевизне его рабочей силы. Страна привлекала глобальные компании на свою территорию для развития производства на технологиях, которыми Китай не располагал, и благодаря тому, что китайским рабочим платили намного меньше, чем их коллегам в странах с развитой экономикой, китайские товары были конкурентоспособными. Сейчас период получения этой ренты подходит к своему логическому завершению.

NBJ: По какой причине?

О. ВЬЮГИН: Очень простой: платить так мало, как раньше, предприятия, расположенные на территории Китая, уже не могут, ведь приток в города из сельской местности прекратился, а экологические требования и требования безопасности производства привели к росту издержек компаний. Осознавая это, власти страны придумывают различные схемы, с помощью которых они надеются поддержать относительно высокие темпы роста национальной экономики. Сработают они или нет, пока неясно, а сегодня мы видим последствия замедления темпов роста китайского ВВП. Падают цены на природные ресурсы, в первую очередь на нефть, что доставляет немало неприятностей так называемым сырьевым странам и США, поскольку, как я уже говорил, сокращается торговый оборот между Соединенными Штатами и Китаем. 

NBJ: Зато падение цен на нефть, по идее, выгодно странам, которые являются импортерами этого ресурса.

О. ВЬЮГИН: Да, но с точки зрения мировой экономики результат получается нулевым: страны, являющиеся импортерами сырья, становятся чуть богаче, сырьевые страны беднеют. Помимо этого, проявляются и другие негативные последствия, в том числе для США. Снижающиеся цены на ресурсы способствуют возникновению дефляции в Соединенных Штатах, а ведь ни для кого не является секретом, что ФРС США долгое время держало ключевую ставку на крайне низком уровне, чтобы избежать ловушки дефляции. Инвесторы боятся простой вещи – что у Федеральной резервной системы практически полностью исчерпан арсенал борьбы с этим «злом», что в какой-то момент...

NBJ: Возникнет так называемая дефляционная спираль, о которой в последнее время много пишут? 

О. ВЬЮГИН: Да. Американские компании в этом случае начнут терять прибыль, фондовый рынок в США всегда болезненно реагирует на подобные явления. 

NBJ: Но пока дефляционной спирали нет, а ситуацию на фондовых биржах в США уже трудно назвать стабильной. Я понимаю, что частично это связано с происходящим в Китае, но частично, по-видимому, срабатывает и психологический фактор – страх перед победой дефляции?

О. ВЬЮГИН: Конечно. Усугубляет ситуацию и то, что по качеству статистики, которой мы пользуемся, китайская экономика является закрытой, поэтому до конца неясно, насколько соответствовали действительности те темпы роста ВВП, которые китайские власти анонсировали в течение предыдущих лет. Многие эксперты утверждают, что на деле речь идет о куда менее впечатляющих цифрах. 

NBJ: А как Вы сами думаете, в состоянии ли ФРС адекватно ответить на дефляционную угрозу? Есть ли в мировой экономической теории какие-либо действенные рецепты борьбы с этим «злом»?

О. ВЬЮГИН: К сожалению, при наличии большого внутреннего долга очевидных рецептов нет. Во всяком случае, когда ставки центральных банков сегодня болтаются около нуля, таких рецептов нет. Это мы видим на примере ЕС. Европа ведь тоже сталкивается с дефляцией, и что делает Европейский центральный банк в сложившейся ситуации? Он фактически заставляет банки доплачивать своим клиентам за депозиты. Коммерческие банки в результате предлагают клиентам платить за то, что они приносят в него средства.

Короче, мировой опыт убеждает нас в том, что арсенал монетарных методов борьбы с дефляцией ограничен, поскольку сам по себе феномен дефляции – следствие структурных проблем в экономике. И, соответственно, надо думать над тем, что можно сделать для стимулирования предпринимательской активности не путем манипулирования процентными ставками, а какими-то иными способами. 

NBJ: А знаменитая политика количественного смягчения разве не помогает? Казалось бы, чего проще: залить рынки деньгами, а уж они найдут себе дорогу и стимулируют предпринимательскую активность. 

О. ВЬЮГИН: Иногда работает. Пример ЕС и ЕЦБ показывает, что одного этого инструмента недостаточно.

NBJ: Вопрос, который сейчас волнует, наверное, очень многих: не наблюдаем ли мы начало нового глобального финансово-экономического кризиса?

О. ВЬЮГИН: На мой взгляд, пока нет. Но, если ничего не предпринимать, то он наверняка начнется, причем, судя по нынешним «звоночкам», ждать придется недолго.

NBJ: Если на мировых финансовых рынках пока нет кризиса, то он уж точно есть на мировом рынке нефти. Я так понимаю, Вы считаете ее удешевление следствием вполне естественных экономических процессов – например, замедления темпов роста экономики Китая. Но, может, есть и другие причины?

О. ВЬЮГИН: До 2015 года мы фактически имели «рынок ОПЕК» – то есть существовал очень крупный картель, который охватывал и контролировал значимую долю производства нефти – 45% или даже больше. Россия и США не сотрудничали с ним, но это не отменяло того факта, что картель мог диктовать цены на нефть. В 2015 году произошло переключение на конкурентные механизмы формирования стоимости черного золота: картель отказался от ее жесткого регулирования, было сказано, что каждый его участник будет производить и поставлять на рынок столько нефти, сколько он считает нужным. Да, цены, конечно, будут падать, но мы, страны ОПЕК, будем бороться за доли на рынке. 

NBJ: Смелое решение. Похоже, картель не рассчитал, на сколько может упасть стоимость барреля. 

О. ВЬЮГИН: Может, и не рассчитал, но то, что падение неизбежно, он понимал. И тут надо понимать, что исходил он из того, что себестоимость производства арабской нефти является очень низкой – где-то на уровне 3 долларов за баррель. Себестоимости производства сланцевой нефти никто толком не знает: обычно говорят о 40–60 долларах за баррель, но это очень приблизительные оценки, и они постоянно корректируются вниз. Себестоимость производства российской нефти – у кого как: Роснефть говорит о 5 долларах за баррель, Министерство энергетики говорит, что у некоторых наших компаний этот показатель достигает 15 долларов за баррель. 

NBJ: Получается, что в самом невыгодном положении в нынешних условиях оказываются американские компании, добывающие сланцевую нефть.

О. ВЬЮГИН: Теоретически да, а на практике мы видим, что они продолжают ее добывать, и, судя по тем данным, которыми мы располагаем, глубокого сокращения производства сланцевой нефти в США не произошло. О том, что там происходит и какова истинная себестоимость сланцевой нефти, мы узнаем, скорее всего, в течение этого года.

NBJ: А пока план такой: кто выживет – тот выживет, кто умрет – тот умрет, и выжившие разделят между собой рынок?

О. ВЬЮГИН: В принципе, да. Ничего хорошего в этом плане нет, потому что добыча нефти является длинным производственным циклом. В условиях низких цен инвестиции в нефтедобычу, что вполне естественно, начинают сокращаться, и только в минувшем году этот показатель сократился, по данным Роснефти, на 240 млрд долларов. Причем, что особенно тревожно, урезают инвестиции крупные компании: Exxon Mobile, Shell, BP и другие. Рано или поздно это, безусловно, приведет к сокращению объемов нефти на рынке, цены начнут восстанавливаться, а вот для восстановления прежних объемов инвестиций потребуется куда больше времени. 

NBJ: Хорошая новость – цены пойдут наверх. Но вряд ли они восстановятся на докризисном уровне. Хотя, если ОПЕК откажется от своей «рыночной стратегии»...

О. ВЬЮГИН: Пока нет признаков того, что он готов от нее отказаться. И есть еще один фактор, который сейчас объективно «давит» цены вниз, – на рынок возвращается Иран. Понятно, что он не начнет экспортировать нефть завтра или послезавтра, но всем известно, что его потенциал составляет порядка 4 млн баррелей в день и что только разведанные запасы у него составляют около 35 млн баррелей. Это чувствительно в условиях, когда рынок и так перегружен. Чтобы избежать дальнейшего падения цен, есть только один вариант – ОПЕК должен себя «ужать», чтобы предоставить иранской нефти место под солнцем.

NBJ: Наверняка толпы желающих это сделать не будет. 

О. ВЬЮГИН: Наверняка, особенно учитывая, какие отношения сейчас складываются между Ираном и Саудовской Аравией, которые могли бы быть одними из главных участников картеля. 

NBJ: Но Вы сами сказали: Иран вернется на рынок не завтра, а падение цен в январе связывают именно с иранским фактором. Кто-то просто спекулирует на этом?

О. ВЬЮГИН: Нет, просто трейдеры вполне логично рассуждают: для того чтобы Иран вернулся, ему придется демпинговать, предлагать свою нефть со всевозможными скидками, и это потянет цены вниз. 

NBJ: Понятно, что для России нынешний расклад сложно назвать благоприятным, но насколько он плох, по Вашему мнению?

О. ВЬЮГИН: Для нас он очень плох, потому что за «тучные годы» – за период, когда росли цены на нефть, – наша страна жила в том числе на эту нефтяную ренту. Некоторые эксперты считают, что она составила порядка 1 трлн долларов. Мы знаем, что часть из заработанных средств пошла в Фонд национального благосостояния, но не меньшая, если не большая часть была использована. На что? Во-первых, на то, что «раздулось» государство, то есть возросла доля бюджета в ВВП, численность аппарата управления, военно-оборонные расходы, были образованы и профинансированы госкорпорации. Сегодня доходы половины граждан страны напрямую финансируются из консолидированного бюджета страны. Государство «раскормили», а теперь, после падения цен на нефть…  
Рента во многом была направлена на непроизводительные расходы, фактически это были инвестиции в потребление. Мы зафиксировали уровни доходов и зарплат, взяли определенные социальные обязательства, и эти обязательства государство выполняло, по крайней мере частично, благодаря получению рентного дохода, возникавшего в результате продажи ресурсов по высоким ценам. 

NBJ: А теперь этих цен нет, и непонятно, вернутся ли они.

О. ВЬЮГИН: Да. И что получается? Обязательства взяты, а важнейший источник их выполнения «пересох». Положим, у нас есть резервы, которые в течение года, максимум двух, позволят эти обязательства выполнять. Но по истечении этого периода, если цена на нефть не поднимется, мы неизбежно столкнемся с необходимостью коррекции этих обязательств. И, уверяю вас, это будет достаточно болезненным процессом. 

NBJ: И на сколько их придется корректировать, в цифровом выражении?

О. ВЬЮГИН: Грубый расчет показывает следующее: сейчас объем этих обязательств на федеральном уровне составляет порядка 16 трлн рублей. Чтобы хоть как-то соответствовать среднегодовой цене на нефть на уровне в 30 долларов за баррель, надо урезать финансирование этих обязательств как минимум на 3 трлн рублей. А как их вычесть?

NBJ: Самое популярное решение – сократить госаппарат.

О. ВЬЮГИН: Резерв для сокращения – это правоохранительная деятельность, оборона и административный аппарат. Но придется корректировать и финансирование науки, образования и здравоохранения, хотя они относительно невелики. 

И тут как раз интересно сравнить бюджетную сферу и частный сектор. Второй достаточно быстро адаптируется к новым условиям: частный сектор корректирует затраты и производство, иными словами, он отказывается как от части текущих затрат, так и от инвестиционных. Конечно, для него это было неприятным делом, но он справился с предыдущим падением цен на нефть – справится и с нынешним. С публичными финансами дело состоит куда сложнее, поскольку на его содержании так или иначе почти 60 млн человек – пенсионеров, бюджетников, госкорпораций. То есть для «частников» это вопрос чисто экономический, а для государства – социально-политический. Соответственно, и риски, и издержки разные. 

NBJ: Что касается динамик курсов ключевых мировых валют – доллара, евро, китайского юаня? Как они будут чувствовать себя в новых условиях?

О. ВЬЮГИН: Знаете, в темном лесу волатильности курсы валют в конце концов отражают одну фундаментальную вещь – силу той или иной экономики. Очевидно, что, пока экономика США сильнее своих конкурентов, доллар, соответственно, будет набирать силу, в том числе и благодаря недавнему повышению ФРС США ключевой ставки. Если говорить о позициях евро, то они слабеют, и перспективы дальнейшей динамики этой валюты во многом зависят от того, что сможет сделать Европейский союз со своими структурными экономическими проблемами.

NBJ: То есть с дисбалансами, с ситуацией, когда «под крышей» одного интеграционного проекта живут сильные и слабые экономики?

О. ВЬЮГИН: Да. Общая экономика ЕС перегружена долгом. В этом не было бы ничего трагичного при одном условии – если бы была уверенность в том, что в долгосрочной перспективе экономика ЕС будет расти, потому что любой суверенный долг – это фактически заимствования у будущих поколений. Будут эти поколения эффективнее работать – значит, они справятся с долгом, смогут его оплачивать. Ну а в случае с Европейским союзом...

NBJ: Такой уверенности нет, особенно если посмотреть на Грецию.

О. ВЬЮГИН: Главная проблема ЕС известна – теоретически есть единая европейская экономика, но она не управляется единым образом. Уницифировано только финансовое регулирование, а налоговое администрирование – нет, движение трудовых ресурсов (по факту) – нет...

NBJ: Особенно сейчас.

О. ВЬЮГИН: Вот именно. И это снижает эффективность экономики Евросоюза в целом. И пока не видно, как власти ЕС смогут устранить существующие дисбалансы.

NBJ: А есть ли риск, что может дезинтегрироваться и общее финансовое управление ЕС? Мы же видим, что происходит: события последних двух лет крайне сложно охарактеризовать как интеграционные. 

О. ВЬЮГИН: Такой риск, безусловно, есть, но, с другой стороны, политики в странах ЕС отдают себе отчет в том, что финансовая дезинтеграция является очень затратным делом. И что она может привести к большим единовременным потерям для стран, которые начнут выходить из-под единого монетарного «зонтика». Самый яркий пример, подтверждающий то, что такое понимание есть, – Греция. Ей, в принципе, было бы выгоднее выйти из еврозоны, ввести собственную валюту – конечно, очень слабую, и это способствовало бы повышению инвестиционной привлекательности Греции. 

NBJ: Ну а наша дорогая – точнее, совсем уже недорогая – валюта? То, что с ней происходит, очевидно. Хотелось бы понимать ее дальнейшие перспективы.

О. ВЬЮГИН: Наша валюта является сырьевой, поэтому нет ничего удивительного в удешевлении рубля. С другой стороны, я очень надеюсь на то, что скоро будет достигнуто «дно», ниже которого курс российской валюты уже не пойдет.

NBJ: Да мы уже два года пытаемся это «дно» нащупать.

О. ВЬЮГИН: Давайте рассуждать: сейчас цена на нефть составляет порядка 30 долларов за баррель. До каких отметок она может упасть? Скорее всего, не ниже уровня в 20 долларов (в среднем за год). Соответственно, рубль может подешеветь еще максимум на 5 рублей к доллару.

NBJ: Это вселяет надежду на то, что доллар по 100 рублей мы все-таки не увидим.

О. ВЬЮГИН: Это маловероятно. При этом надо понимать, что из-за падения рубля очень сильно снижается импорт. Поэтому текущий счет платежного баланса нашей страны остается положительным. Плюс к этому, сокращается отток капитала. Наметилась даже прямо противоположная тенденция: российские компании впервые за долгие годы стали продавать свои зарубежные активы и возвращать средства в страну.

NBJ: Это сказалась политика деофшоризации?

О. ВЬЮГИН: Скорее это происходит по чисто экономическим причинам. В «тучные годы» российские компании проводили экспансию, они охотно приобретали активы за рубежом. Сейчас, когда под угрозой оказывается эффективность и прибыльность основного бизнеса, то зарубежные «бантики» оказываются ненужными. Совершенно нормальная и здравая реакция – продать их и на вырученные средства оказать поддержку своим активам, работающим в России. 

NBJ: Судя по всему, сдерживать рубль в его поступательном снижении монетарными мерами никто не собирается – во всяком случае, Центральный банк уже неоднократно давал понять, что проводить масштабные валютные интервенции он не будет. Как Вы считаете, правильной ли является ли такая денежно-кредитная политика?

О. ВЬЮГИН: В сегодняшней ситуации это делать не надо по одной простой причине – сдерживать это падение Центральному банку особо нечем.

NBJ: Разве закончились золотовалютные резервы?

О. ВЬЮГИН: Пока нет, но надо понимать, что из 360 млрд долларов порядка 100 млрд долларов – это резервы правительства. Есть золото – его доля составляет 50 млрд долларов, но его государства обычно начинают продавать, когда ситуация становится просто патовой. Иными словами, сейчас особых возможностей поддерживать рубль у ЦБ нет – когда его курс достигнет какого-то разумного уровня и «успокоится», возможно, регулятор будет сглаживать его спекулятивные колебания с помощью небольших по объему валютных интервенций. 

NBJ: Наверное, ЦБ косвенно помогает еще и то, что люди стали спокойнее реагировать на падение курса рубля. При всем при том нынешнюю ситуацию не сравнить с той, которую мы созерцали в конце 2014 года.

О. ВЬЮГИН: Все просто: доллар стал слишком дорогим, и плюс к этому на настроения людей сильно влияет непредсказуемость происходящего. Многие охотно рассуждают на тему падения курса рубля до отметки в 100 за доллар, но сами, как показывает практика, не бегут покупать доллар по 80, поскольку боятся обжечься.

NBJ: Насколько сложно, по Вашим наблюдениям, российским банкам приходится в ситуации, когда падают и мировые цены на нефть, и рубль?

О. ВЬЮГИН: Банки – это экономические институты, бизнес которых заключается в оценке финансовых рисков экономики. Они привлекают деньги и размещают, при этом они должны оценивать риски возврата этих средств и доходность их размещений. Если экономика страны находится в нормальном состоянии, то все это обычно выглядит достойно и красиво. Но, когда наступает кризис, выясняется, что риски оценивались неправильно: они, естественно, оказываются выше прогнозируемых. Банки несут потери, потери вычитаются из капитала, и финансово-кредитные организации оказываются перед выбором: они должны либо пополнить капитал, либо закрыться и уйти с рынка. Именно в такой ситуации банки страны были в 2015 году.

NBJ: Естественно, что банки реагируют на это по-разному.

О. ВЬЮГИН: Да. Акционеры многих банковских организаций были вынуждены под давлением регуляторов увеличить капитал своих активов, плюс к этому триллион рублей в рамках программы поддержки банковской системы предоставило государство. Это позволило частично закрыть проблемы. Если бы этого не было – правительственной программы докапитализации, плюс где-то около 200 млрд рублей, которые «влили» акционеры, – то ЦБ пришлось бы закрыть больше банков в России, помимо тех, у которых он отозвал лицензию в 2015 году. 

NBJ: Итак, многие игроки были ликвидированы, причем нельзя сказать, что речь шла исключительно о малых и средних банках.

О. ВЬЮГИН: Да. Надо понимать, что в ряде случаев акционеры действительно поддержали свои банки, а в ряде других случаев они не только не дали им денег, но и вывели из банков активы, что сделало их абсолютно нежизнеспособными. И, по-видимому, в 2016 году мы снова увидим и поддержку со стороны акционеров, поскольку давление на капитал банков сохранится. 

NBJ: А государство, скорее всего, уже не будет проводить повторную программу докапитализации. 

О. ВЬЮГИН: Это вопрос открытый, сейчас на него сложно ответить. С одной стороны, как я уже отметил, на бюджет и так оказывается серьезное давление с точки зрения выполнения государством своих обязательств. А с другой стороны, все понимают: без банковской системы ни одна страна существовать не может, и угроза потери этой системы заставляет правительства действовать в понятном направлении. Мы хорошо помним, как Великобритания, столкнувшись с подобной угрозой, просто-напросто национализировала все проблемные банки – почти всю банковскую систему страны...

NBJ: А в США провели гибридную национализацию через программу TARP.

О. ВЬЮГИН: Да, и кроме того, в США тогда была инициирована программа количественного смягчения. Формально она реализовывалась в рамках поддержки национальной экономики в целом, но фактически все понимали, что речь шла именно о спасении банков. 

NBJ: Правильно ли я понимаю: ЦБ, по Вашему мнению, действует так жестко в плане надзора и регулирования не потому, что его нынешнее руководство придерживается такой стратегии, а потому, что у регулятора просто нет иного выхода, чем убирать с рынка проблемные организации?

О. ВЬЮГИН: Не совсем так. Эльвира Сахипзадовна действительно придерживается идеи, что надзор должен максимально предотвратить угрожающее стабильности финансовой системы накопление рисков. Фактически регулятор сейчас придерживается следующей стратегии – бдительность и никакого снисхождения. Это выбор, а не безвыходная ситуация. 

NBJ: А то, что ЦБ требует от банков в нынешних условиях переходить на стандарт Basel III, – правильно ли это? Ведь часто можно услышать, что в этом вопросе Россия по не совсем понятным причинам «бежит впереди паровоза».

О. ВЬЮГИН: Центральный банк не разделяет этих опасений и утверждает, что мы не только не бежим впереди паровоза, а находимся в хвосте этого поезда. Не берусь судить, кто прав в данном случае. Мое же мнение по поводу Basel III скептическое: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. 

NBJ: Вы так ласково говорите про наш ЦБ?

О. ВЬЮГИН: Нет, это не про наших коллег в ЦБ, это образное выражение про Базельский институт, который сделал много полезного для развития мирового банковского бизнеса и периодически «одаривает» нас все новыми и новыми идеями. В чем общая направленность подхода в рамках Basel III? В том, чтобы сделать банки по возможности менее рисковыми институтами: копить «подушки безопасности», поднять уровень и качество ликвидных активов и т.д. 

NBJ: И чем плоха эта идея?

О. ВЬЮГИН: В целом хорошая. Но не следует переоценивать эффективность этих мер, и еще предстоит узнать, как все это повлияет на кредитную и инвестиционную деятельность банков и действительно ли риски привлечения средств налогоплательщиков станут ниже. Кризисы в экономических системах возникают не из-за банков, их источники лежат во всей совокупности факторов развития рыночной экономики. Практика показывает: когда случается кризис, никакие превентивные меры не уберегают банки от серьезных проблем, так как именно в этом секторе концентрируются риски всех ошибок экономической и финансовой политики, всех участников процесса, включая регуляторов, правительства и сами банки. Акционеры банков вряд ли смогут или захотят закрыть эти риски самостоятельно. Все равно приходится привлекать для спасения финансово-кредитных организаций средства налогоплательщиков. Если попытаться заставить банки запастись резервами на все случаи кризисов, то их функция как кредитного-инвестиционного института усохнет, поскольку рентабельность этого вида бизнеса станет отрицательной еще до кризиса.

NBJ: А тогда зачем вообще банкам работать?

О. ВЬЮГИН: Опыт показал, что ни Basel I, ни Basel II не уберегли банковские системы развитых стран от кризисов. Теперь мир будет проверять эффективность Basel III.