Российская экономика – в состоянии «планового охлаждения» или уже в фазе сползания в рецессию? Чем обусловлен разрыв в оценке ситуации между официальной версией и мнением независимых аналитиков? И главное – что ждёт нас всех в текущем и следующем году? Эти и многие другие вопросы стали предметом обсуждения на V Международном конгрессе финансистов, который прошёл с 22 по 25 апреля в Санкт-Петербурге. Его тема – «Финансовый рынок и экономика после периода адаптации: новые возможности и оценка рисков». Организаторы форума – Московская международная валютная ассоциация и Содружество профессионалов финансового рынка, а его участниками стали члены научного сообщества, представители бизнеса и финансовые эксперты. Своими наблюдениями с сессии-открытия Конгресса поделилась корреспондент Национального банковского журнала (NBJ) в Санкт-Петербурге Виктория БУРНЕЙКО.

Перегрев или искусственная стагнация

Традиционно обсуждение началось с анализа текущего состояния экономики, которому уделили внимание все выступающие. По сути, они сошлись в том, что ситуация ухудшается.
А вот объяснения причин замедления, в отличие от выводов, приводились разные.

Алексей Ведев, д.э.н., научный сотрудник РАНХиГС, Директор Департамента макроэкономической политики ЕЭК, связывает происходящее прежде всего с решениями экономического блока – в своём докладе он охарактеризовал состояние экономики как «остановка по требованию». По его мнению, речь о сжатии, вызванном жёсткой денежно-кредитной политикой и неверной оценкой потенциала роста: «Пока ситуация такая, что всё плохо. Мы в стагнации. И два актора в этой стагнации – это Центральный банк и Министерство финансов».

Спикер считает, что диагностика перегрева была проведена ошибочно – на основании оценки роста в 5% в 2024 году. Ставку повысили до 21%, потом Минфин увеличил НДС, что ускорило инфляцию, а добило ситуацию снижение порога упрощёнки. «В итоге сейчас вместо роста мы имеем минус 1,8% за январь-февраль 2026 года. По опросу “Деловой России” и “Опоры России”, порядка 72% малых предприятий в этом году собираются закрыться. То есть вы понимаете, что идёт тотальный фронтальный кризис».

Андрей Нечаев, д.э.н., профессор, Лидер Партии «Гражданская Инициатива», описывает те же процессы, но делает акцент на исчерпании прежних источников роста. Даже без ужесточения политики экономика, по его оценке, подошла к границе своих возможностей. «Последние данные Росстата и Центробанка говорят о том, что оборонный драйвер экономического роста, похоже, себя исчерпал. По январю падение ВВП на 2,1%, по февралю ещё 1,5%. С моей точки зрения, налицо реальные признаки рецессии российской экономики», – отметил аналитик.

По его мнению, проблема носит структурный характер: рост последних лет держался на ограниченном наборе факторов – прежде всего на бюджетных вливаниях и оборонке, – и сейчас эти факторы теряют силу.

Ярослав Кабаков, к.э.н., Директор по стратегии ИК «Финам», обращает внимание на то, что внешне ситуация может выглядеть стабилизирующейся, но при этом высказывает некоторое недоверие к индикаторам: «Мы внимательно следим за недельной инфляцией. На прошлой неделе она была нулевая, на этой – тоже практически нулевая. И как-то всё это очень хорошо складывается, хотя к статистике возникают вопросы».

Признавая наличие кризиса в текущем моменте, докладчик подчёркивает, что кризисы трудно прогнозируемы: «Экономику мы обычно набюдаем “в зеркале заднего вида”. После хороших 2006–2007 годов наступила расплата в 2008-ом. Потом был экзогенный шок 2020-го, связанный с ковидом, потом в 2022–2024 произошёл рост ставок на фоне инфляции, и сейчас мы переходим к новому интересному этапу».

При этом участники обсуждения отмечают, что проблемы носят не столько локальный, сколько системный характер, ведь инфляция присутствует и в глобальной экономике. Текущая российская турбулентность – часть более крупного цикла, который затрагивает сразу несколько центров, от США до Китая и Европы.

Наиболее широко «международную панораму» – по собственному выражению – осветил Денис Соловьёв, к.э.н., Генеральный директор ООО «Шёлковый путь». С его точки зрения, замедление – часть широкой глобальной перестройки, в которой Россия оказывается встроена в чужую экономическую динамику. Упомянув о растущих проблемах США в борьбе за энергоресурсы, о госдолге Японии в 600% ВВП и о непродуктивных расходах ЕС, спикер подробно остановился на наиболее значимом для России явлении – наращивание мощи Китая. «Китай захватывает рынки, и конкурировать с этим монстром практически невозможно. У нас нет шансов развить собственную промышленность рядом с таким партнёром. При этом наши деньги в большом объёме сидят в Китае, и выдернуть их оттуда нельзя», – отметил он.

Выступающие также обратили внимание на тот факт, что сами механизмы включённости в мировую экономику меняются, постепенно перестраиваются внешнеэкономические связи. Этот процесс не быстрый, он сам по себе создает дополнительное давление на бизнес и экономику в целом. Ключевой вопрос здесь в том, насколько успешно России удастся адаптироваться к новой конфигурации.

В разрезе геополитической дискуссии участники отметили рост цен на нефть, связанную с конфликтом на Ближнем Востоке. При всех минусах войны с морально-этической точки зрения, это один из немногих положительных моментов текущего экономического положения. Правда, этот рост не конвертируется в устойчивый результат, хотя формально цена кратно выше заложенной в бюджете. Причины экономисты видят в атаках на российскую нефтяную инфраструктуру, а также в ограничениях и особенностях текущей конъюнктуры. В частности, Денис Соловьёв негативно оценил отмену применения бюджетного правила до июля 2026 года. «В итоге непонятно, что реально мы получим от роста цен», – сказал он.

Затронули в обсуждении и менее очевидные проблемы. Например, говорили о милитаризации экономики – по статистике каждый третий рубль доходов идёт на оборону. О хищениях и невозврате НДС в бюджет в сумме более 1,2 триллиона и об аналогичном дефиците бюджета Пенсионного фонда, который непонятно за счёт чего планируется покрывать.

Таким образом, при разнице подходов текущую динамику докладчики оценивают скорее не как охлаждение, а как более глубокое замедление, у которого сразу несколько причин – и внутренних, и внешних.

Инвестиции как «исчезающий центр» экономики

Практически каждый выступающий коснулся оценки инвестиционного климата, и в этом картина у спикеров почти тождественная: именно здесь кризис проявляется ярче всего.

Алексей Ведев прямо называет инвестиции «основой экономики» и фиксирует их разворот в минус. «У нас инвестиции были более, чем на 50%, за счёт собственных средств предприятий, а предприятия берут кредиты под оборотные средства. При таких высоких процентных ставках финансовый результат просто вымывается, и у предприятий нет денег на инвестиции», – поясняет спикер. Он также показывает перераспределение в цифрах: при разнице ставок между кредитами и депозитами порядка 15% из корпоративного сектора в прошлом году ушло около 4,5 трлн рублей в пользу банков, и это весьма существенная сумма.

Отдельный слой – структура самих инвестиций. По мнению Ведева, сейчас они в значительной степени держатся за счёт государственных компаний. Это делает систему уязвимой: такие вложения зависят от бюджета и не создают широкого инвестиционного цикла в экономике.

Ярослав Кабаков считает одним из главных факторов повышение налогов, которое негативно сказалось на собственных средствах предприятий: «Значительная часть компаний поставила капитальные инвестиции на паузу, и эта ситуация может измениться не раньше, чем через 2–3 года».

Ситуацию усугубляют данные по малому бизнесу: большая доля предприятий либо убыточна, либо рассматривает закрытие. В этой среде инвестиционная активность по определению не может быть устойчивой – малый и средний бизнес просто выпадает как источник роста. По мнению Андрея Нечаева, перед малым и средним бизнесом фактически встал вопрос: уйти с рынка совсем или уйти в тень.

Таким образом, инвестиции проседают под одновременным давлением сразу нескольких факторов, что подсвечивает положение как системную проблему.

Кризис как результат разных причин

В чём же профессиональные финансовые аналитики видят основные предпосылки происходящего? На форуме звучало много интересных мыслей о скрытых механизмах. Понятно, что инфляция – это только одна часть проблемы, и часто это следствие, а не причина. Например, Алексей Ведев обратил внимание, что часть инфляционных всплесков в последние годы формировалась не из-за системного дефицита, а из-за того, как население реализует накопленный спрос. Этот спрос не ритмичен, и он усиливает ценовые колебания в отдельных сегментах. Поэтому на непродовольственные товары инфляция ниже целевого уровня в 4%, а цены растут из-за ЖКХ и продовольственной инфляции. И с этим, по мнению спикера, глупо бороться с помощью процентной ставки, как делает Центральный Банк.

Вообще в адрес регулятора на форуме звучало немало довольно нелицеприятной критики. Например, по мнению, Алексея Ведева, у Банка России присутствует ложное целеполагание. 

Обсуждая процесс формирования денежно-кредитной политики ЦБ с Алексеем Саватюгиным, СРО аудиторов Ассоциация «Содружество», модератором сессии, он пояснил, что видит в действиях ЦБ использование ложных критериев. «Я уже устал говорить про инфляционное таргетирование – примерно 80 стран его используют, и из них около 65 реализуют модифицированное инфляционное таргетирование, то есть таргетируют и инфляцию, и курс. Откуда у нас такое упорство, что курс нас
не волнует? Это же мощнейший макроэкономический инструмент!».

Ещё один важный фактор – фискальная политика. Повышение налоговой нагрузки, включая рост НДС и изменение условий для малого бизнеса, по оценке спикеров, усилило инфляционное давление и одновременно сократило ресурсную базу компаний, что, в свою очередь, привело к замедлению экономического роста.

Отдельный пласт причин связан с долговой динамикой и финансовыми циклами. В частности, Ярослав Кабаков обращает внимание на классический механизм, известный как момент Мински: дешёвые деньги приводят к росту долгов, когда ставки повышаются, возникает невозможность обслуживать долг, в итоге возникает финансовая пирамида, лишённая перспектив. Усиливает риски наличие скрытых долгов, которые не полностью отражаются в отчётности компаний.

Помимо этого, он полагает, что дополнительные риски несёт перегрев рынка труда, без охлаждения которого стимуляционные меры бессмысленны. Хотя тут стоить отметить, что дело не только в перегреве – ситуация на рынке труда в целом неоднозначная. Работодатели повсеместно твердят о дефиците квалифицированных сотрудников, а соискатели сетуют на то, что работу невозможно найти месяцами. При этом первые ищут готовых «универсальных солдат» с образованием и опытом, но за весьма умеренную плату, а вторые хотят гибкий график и хороший ДМС, но не готовы работать за троих.

С одной стороны, дефицит рабочей силы ограничивает экономический рост, с другой – деньги стали очень дорогими. Даже там, где есть развитие, кредиты становятся недоступны малому и среднему бизнесу, поэтому ему не по карману слишком высокие зарплаты сотрудников. Дисбаланс ещё более выражен по отраслям и нишам. «Все очень надеются на цифровизацию, но вспомните, что получилось с импортозамещением: в огромнейшем количестве компаний создали подразделения по импортозамещению, инвестировали в это средства, но так ничего и не заместили», – заметил спикер.

Наконец, часть причин лежит за пределами национальной экономики. Например, Денис Соловьёв делает акцент на глобальных факторах: рост долгов в развитых экономиках, а также усиление Китая, которое поддерживается масштабной денежной накачкой и кредитным расширением. Такая модель, по его оценке, формирует ситуацию, при которой другие экономики становятся «неконкурентоспособными по определению». В дополнение к этому усиливается геополитический фактор – борьба за энергоресурсы и изменение логистики внешней торговли, что повышает издержки и снижает маржинальность экспорта.

Таким образом, причины кризиса складываются из сочетания жёсткой денежно-кредитной политики, усиленной налоговой нагрузкой, структурных ограничений предложения, долговых рисков и внешнеэкономического давления. Именно их совокупное действие формирует текущую динамику замедления и повышенной уязвимости экономики.

Прогнозы: между ожиданиями и нарастающими рисками

В общей оценке положения на текущий и следующий, 2027 год, спикеры были единодушны – горизонт остаётся напряжённым, а пространство для манёвра ограничено.

Наиболее жёстко прогнозная часть прозвучала у Ярослава Кабакова, который напрямую говорил о вероятности ухудшения ситуации в корпоративном секторе и о том, что экономика подходит к этапу, где накопленные дисбалансы начинают реализовываться – через рост дефолтов и давление на финансовую систему. При этом даже традиционно осторожные оценки, по его наблюдению, начинают сбываться, что само по себе является тревожным сигналом.

Денис Соловьёв, говоря о периоде глобальной турбулентности, склонен согласиться с Марко Рубио: санкции будут действовать ещё лет 5, после чего мир
распадётся на валютные кластеры, и ничего похожего на сегодняшнюю структуру больше не будет. В этих условиях, по мнению спикера, никакого облегчения, скорее всего, не наступит, а экономика будет вынуждена адаптироваться к жизни с жёсткой внешней конкуренцией. Внутри страны это означает сохранение давления на бюджет, рост дефицита и необходимость искать внутренние источники развития. При этом он подчёркивает, что альтернативы фактически нет: только вперёд, через развитие собственной промышленности, несмотря на неконкурентоспособность по отношению к Китаю и ограничения по интеграции.

По мнению, Алексея Ведева, потенциальный сдержанный рост вполне возможен, если в 2027–2029 годах использовать все возможные стимулы: не увеличивать, а снижать налоговую нагрузку и ключевую ставку. «Мы жили безумно пять лет в профиците бюджета. Это означает, что государство забирало денег из экономики больше, чем давало, но это просто неприемлемо. Мы должны использовать и фискальные, и монетарные импульсы для того, чтобы выйти на здоровый экономический рост», – полагает он.

Андрей Нечаев считает, что экономика будет балансировать около нуля – от минус 0,5% до плюс 1%, что фактически означает стагнацию. При этом он уточняет: нулевой рост в целом – это падение в гражданских секторах экономики. Рост нефтегазовых доходов вряд ли компенсирует увеличение расходов, а уже сложившийся дефицит бюджета едва ли удастся удержать в запланированных рамках.

В целом прогноз получился сдержанно-негативным. Именно эта тональность объединила все выступления: участники не дали однозначных сценариев, но сошлись в том, что период относительной предсказуемости остался позади, а впереди – этап, где ключевую роль будут играть не столько возможности роста, сколько способность экономики справляться с уже накопленными рисками.

Немного сгладил пессимизм ироничный финал дискуссии, в котором Алексей Саватюгин вспомнил поручение Президента, данное в 2024 финансово-экономическому блоку, – удвоить капитализацию российского рынка относительно ВВП. На вопрос о реализуемости этой цели в зале послышался смех, а эксперты ответили сдержанно: «иррациональная вера – она есть, вроде бы мы даже перегнали Португалию». На фоне напоминаний о ранее заявленных, но перенесённых ориентирах, этот ответ прозвучал как аккуратный маркёр дистанции между стратегическими целями и текущими экономическими реалиями.

И в заключение – несколько слов о взгляде с другой стороны трибун. Чем поделились с корреспондентом NBJ слушатели форума в кулуарах и во время кофе-брейков? Безусловно, пессимистичная картина, которую обрисовали докладчики, произвела впечатление, несмотря на шутки спикеров и стремление модераторов поддерживать позитивную атмосферу. Рост цен заметен и без аналитических исследований, ведь все регулярно покупают повседневные товары и услуги. Но бросается в глаза довольно серьёзное расхождение между официальными заявлениями представителей государственной власти и цифрами, которые звучали в докладах. Действительно, трудно согласиться с инфляцией в 4% в год, видя, как цены на лекарства и счета за ЖКХ растут на 10 и более процентов.

А больше всего у слушателей вызывает смятение тот факт, что, критикуя политику Центробанка и Минфина, никто из аналитиков не предлагает чёткого пути выхода из создавшегося положения, который привёл бы к предсказуемому устойчивому развитию в нужном направлении. Происходит ли это потому, что точные прогнозы – дело неблагодарное, высока вероятность ошибиться? Или потому, что не имеет смысла тратить время на разработку сценария, который всё равно не будет реализован? А может, дело в нежелании высказываться слишком радикально? Так или иначе, но в этом тревожном ожидании будущего каждый прокладывает свой путь сам.  

Подготовила Виктория Бурнейко