Экономика в нашей стране после кризиса растет медленнее, чем в докризисный период. Российские банки, хоть и пережили кризис без существенных потерь, не восстановили докризисных темпов кредитования. В чем причины «охлаждения» экономики? Как дальше будет развиваться банковская система нашей страны, следует ли создать мегарегулятор для того, чтобы устранить регуляторные барьеры на финансовом рынке? На эти и другие вопросы ответил в интервью НБЖ президент Центра стратегических разработок Михаил ДМИТРИЕВ.

«РОССИЯ ПРОИГРЫВАЕТ ДРУГИМ СТРАНАМ В «ГОНКЕ» ИНВЕСТИЦИОННОЙ ПРИВЛЕКАТЕЛЬНОСТИ»

НБЖ: Михаил Эгонович, одна из наиболее популярных тем в последние несколько месяцев - формирование в России плохого инвестиционного климата. Об этом говорят так часто и так много, что данное словосочетание постепенно начинает восприниматься как клише. Согласны ли вы с тем, что инвестиционный климат в нашей стране действительно плохой?

М. ДМИТРИЕВ: Вывод о формировании в России плохого инвестиционного климата, безусловно, справедлив. Есть много разных «измерителей», и все они говорят о том, что Россия сильно отстает по инвестиционной привлекательности от стран, близких к ней по уровню экономического развития. В частности, по ведущим индикаторам «Global Competiveness Index» мы находимся «в хвосте» всех стран БРИК, с которыми нас принято сравнивать. Россия занимает 18 место в «большой двадцатке» по инвестиционной привлекательности. Если же сравнить Россию со странами ОЭСР, то она окажется на 33 месте из 35. Еще хуже выглядят наши позиции по другому глобальному рейтингу делового климата - «Doing Business». Единственный сопоставимый с нами регион, по сравнению с которым мы не так сильно проигрываем с точки зрения инвестиционной привлекательности, - республики бывшего СССР. Но это слабое утешение, поскольку в данном случае речь идет далеко не о самых процветающих странах в мире.

НБЖ: О плохом инвестиционном климате в России стали говорить год - максимум полтора назад. Почему так? Этот климат сформировался под влиянием недавнего финансового кризиса или в силу каких-то иных, не связанных с кризисом факторов?

М. ДМИТРИЕВ: Главная причина, на мой взгляд, не в том, что в России инвестиционный климат сильно ухудшился под влиянием кризиса или других факторов. То есть большинство ключевых показателей осталось на том же месте, что и в докризисный период. И в этом как раз беда России: в то время как она движется слишком медленно или вообще «топчется на месте» по ряду показателей, другие страны быстро движутся вперед. Стоит отметить, что в начале 2000-х годов в стране было осуществлено немало «прорывов» в налоговой сфере, в сфере государственного регулирования: например, была упрощена процедура регистрации предприятий, устранены устаревшие регуляторные нормы в сфере лицензирования и т.д. Потом наступила стагнация, в то время как в странах, которые являются нашими соперниками в конкурентной борьбе, продолжилось развитие.

Это первая причина, почему сейчас все чаще говорят о формировании в России плохого инвестиционного климата. Вторая причина - инвестиционный рынок стал гораздо более глобальным и конкурентным, чем он был 10 лет назад. Капиталы стали очень «подвижными» и очень чувствительными к конкурентным преимуществам разных стран. Гораздо более доступной, структурированной и всесторонней стала сравнительная информация о странах. 10-15 лет назад еще не проводились многие важные для бизнеса глобальные исследования и мониторинги - теперь они осуществляются на регулярной основе. В результате инвесторам становится легче выбирать страну «приложения» капиталов, и, как мы можем убедиться, их выбор далеко не всегда оказывается в пользу нашей страны.

Конечно, я не хочу сказать, что в России все плохо. Налицо и позитивные процессы, но у нас они идут слишком медленно, а в странах-конкурентах - гораздо быстрее. Наглядный тому пример: наш сосед, Белоруссия, на 62 пункта улучшила свои позиции в рейтинге, «замеряющем» состояние бизнес-климата в различных странах мира. И сделала это всего за 3 года!

НБЖ: Странно это слышать с учетом того, что в Белоруссии чуть ли не диктатура.

М. ДМИТРИЕВ: В данном случае учитывалась не форма политического правления, а такие факторы, как, например, легкость открытия бизнеса. По этому критерию Белоруссия поднялась на 7 место в мире, хотя еще несколько лет назад она была по тому же показателю сильно «в хвосте».

НБЖ: В чем, с вашей точки зрения, секрет белорусского успеха?

М. ДМИТРИЕВ: Улучшение позиций в индексах конкурентоспособности белорусское правительство сформулировало как самостоятельную целевую программу. И ему удалось достичь серьезных улучшений в этой сфере - правда, недостаточных для того, чтобы сделать белорусскую экономику конкурентоспособной в условиях падения дотаций на энергоресурсы. Тем не менее если бы Белоруссии не удалось резко повысить свою инвестиционную привлекательность, ситуация в ее экономике была бы еще хуже, чем сейчас. Ведь дефицит по текущим операциям удавалось покрывать за счет притока капитала извне. Без улучшения бизнес-климата сделать это было бы намного труднее, и экономика могла бы «рухнуть» в разгар кризиса, как это произошло с Украиной.

НБЖ: То есть ваш вывод: это не мы ухудшились, это наши конкуренты улучшились.

М. ДМИТРИЕВ: В чем-то мы, конечно, ухудшились. Я уже упоминал о том, что в начале 2000-х годов была существенно упрощена процедура регистрации предприятий. К сожалению, к настоящему моменту она снова «обросла» бюрократическими препятствиями. Если раньше процесс регистрации занимал всего неделю, то теперь он продолжается месяц, опять надо подавать документы не только в Налоговую службу, но и в Пенсионный фонд - на мой взгляд, совершенно бессмысленное требование. Пенсионный фонд в результате передачи ему функции сбора взносов оказался обременен излишней бюрократией, а собираемость налогов упала.

Есть и другие сферы, где произошла деградация. Например, увеличились риски давления на бизнес со стороны конкурентов, в том числе с привлечением государственных структур. В России получило очень широкое распространение такое явление, как рейдерст-во. Когда мы несколько лет назад обсуждали эту тему с представителями американского инвестбанка и попросили их подсказать наиболее точный перевод термина «рейдерстсво» на английский, им пришлось нелегко. Аналога этому понятию - захват собственности с опорой на квази-за-конные методы в партнерстве с силовыми структурами - в английском языке просто нет. А у нас, что такое рей-дерство, знает практически каждый, поскольку «вытеснение» конкурентов из бизнеса путем захвата их собственности или насильственного поглощения их компаний - бытовая практика.

Так что, повторюсь, во многих сферах произошли ухудшения, это частично компенсировалось улучшением ситуации в других сферах - например, улучшилась работа арбитражных судов. Усовершенствовалась процедура регистрации прав собственности, по этому направлению мы даже опережаем некоторые развитые страны. Были «подвижки» в лучшую сторону в налоговом администрировании. Так что нельзя сказать, что все совсем плохо. Но, как я уже говорил, очень многие страны предпринимают сейчас усилия по привлечению инвесторов, и Россия отстает от большинства из них.

«ОСОБЫЕ ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ЗОНЫ ФОРМИРУЮТСЯ У НАС НЕ «СВЕРХУ», А «СНИЗУ»

НБЖ: Из-за того, что страна проигрывает в «гонке» инвестиционной привлекательности, - рост мировых цен на нефть не приводит к существенному ускорению темпов роста российской экономики?

М. ДМИТРИЕВ: Да. Посмотрите, как ведут себя инвесторы. Они расценивают инвестиционный климат как непривлекательный для ведения несырьевого бизнеса. Понятно, что в сырьевой бизнес инвесторы придут куда угодно, между собой (как «неполиткорректно» бы это не звучало) нефтяники говорят, что даже если в стране едят детей, они будут там работать - и такие прецеденты бывали. С несырьевым сектором все гораздо сложнее. И сейчас налицо такая тенденция: «поднимаются» регионы, которым удалось выстроить доверительные отношения с иностранными инвесторами, например, Калуга, Санкт-Петербург и Ленинградская область. К ним «ломится» такой вал инвестиций, что они уже начинают страдать не от их недостатка, а от «перегрева» экономики. Рост здесь сталкивается уже с другими ограничениями - дефицитом рабочей силы, недостатком инфраструктуры, отсутствием подходящих поставщиков и т.д. Но при этом дефицит доверия в целом к российской экономике компенсируется доверительными отношениями, сложившимися между инвесторами и властями отдельных российских регионов. И темпы роста в этих «точках» сильно отличаются от среднероссийских. В Калужской области, например, развитие промышленного производства по итогам 2010 года составило 45%.

НБЖ: То есть особые экономические зоны в России все же появились, но сформировались не «сверху», по указу президента, а «снизу»?

М. ДМИТРИЕВ: Совершенно верно. И эта модель, скорее всего, в России и будет превалировать. 15 лет отставания в инвестиционной привлекательности нельзя «наверстать» за короткий срок, это возможно, только если речь идет о маленькой стране. Ни одного большого государства, которому удалось бы за несколько лет изменить поведение государственных институтов и добиться резкого улучшения бизнес-климата, нет. Даже если случится чудо и институты начнут быстро меняться к лучшему, все равно понадобится минимум 5-7 лет, чтобы инвесторы начали по-другому относиться к России. Необходимо помнить, что между переменами в поведении институтов и переменами в отношении инвесторов к стране есть временные «лаги». В Калужскую область поверили после 12 лет напряженной работы местных властей. И в Россию поверят не сразу - в лучшем случае за пределами текущего десятилетия. Так что не стоит в готовящуюся Страте-гию-2020 закладывать слишком большой эффект от улучшения бизнес-климата в стране.

НБЖ: Итак, перспективу будут иметь сравнительно небольшие форматы -ОЭЗ, технопарки и т.д.?

М. ДМИТРИЕВ: Да. Россия будет становиться привлекательной по частям -получится своего рода «пятнистый жираф». Будут успешные территории, и будут «девственные» территории, куда нога инвестора вообще не ступит.

«УКРЕПЛЕНИЕ РУБЛЯ - ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ КРАТКОСРОЧНОЕ ЯВЛЕНИЕ»

НБЖ: Наращивать темпы экономического роста в России в целом, наверное, мешает укрепление рубля. С вашей точки зрения, это долгосрочная тенденция или временное явление?

М. ДМИТРИЕВ: Долгосрочным укрепление рубля быть не может, потому что динамика курса российской валюты «завязана» на очень зыбкой конъюнктуре мировых цен на энергоносители. Безусловно, рубль будет чувствовать себя сильнее или слабее в зависимости от колебаний цен на товары нашего сырьевого экспорта. Сейчас цены на многие виды сырья находятся на уровнях, близких к историческим «пикам», и это значит, что, скорее всего, будет формироваться тенденция к их понижению.

НБЖ: То есть под ростом рубля, как и 10 лет назад, «протекает» нефть?

М. ДМИТРИЕВ: Конечно. А что изменилось в российской экономике за это время? Доля сырьевых доходов в бюджете страны только возросла, 10 лет назад она была гораздо ниже, чем сейчас, а доля минерального сырья в экспорте выросла за 15 лет в полтора раза.

НБЖ: Вы отметили, что мировые цены на энергоносители находятся сейчас в непосредственной близости от исторических максимумов. В связи с этим возобновились разговоры о том, что сформировался очередной «пузырь» - на этот раз нефтяной. Есть ли, по вашему мнению, основания для таких выводов?

М. ДМИТРИЕВ: Мне попадались такие оценки: в существующей цене на нефть примерно 30 долларов - результат спекулятивного давления на рынок нефти, возможно, отчасти связанного с количественным послаблением QE2, произошедшим в американской экономике. Еще примерно 15 долларов - результат политической неопределенности в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Не знаю, насколько корректно суммировать эти цифры, а то получается совсем пугающая картина: цены на нефть могут при определенном сценарии развития событий упасть на 45 долларов по сравнению со своими текущими уровнями. Но в любом случае в среднесрочной перспективе потенциал к их снижению есть.

НБЖ: Что ждет российскую экономику в случае снижения цен на нефть на 45 долларов?

М. ДМИТРИЕВ: Конечно, ухудшится состояние платежного баланса, усилится отток капитала, ощутимо снизится валовая экспортная выручка, начнет сжиматься внутренний спрос. Скорее всего, произойдет ослабление курса рубля. Для бюджета это будет потрясение: результаты нашего стресс-тестирования показывают, что при нынешнем объеме обязательств, принятом на себя правительством России, нас может ожидать дефицит бюджета в размере 4–5% в год. И если такой уровень цен на нефть сохранится до конца текущего десятилетия, наш госдолг может «перевалить» за отметку 50% ВВП. Для страны российского типа такой уровень является критичным. Но с учетом проекта бюджета, который Минфин внес в начале июля, даже эти оценки уже выглядят сверхоптимистичными - ведь «точка бездефицитности» бюджета поднялась до 125 долларов за баррель.

НБЖ: С другой стороны, памятуя события 1998 года, приходишь к выводу, что даже госдолг на уровне 50% ВВП не смертелен для национальной экономики.

М. ДМИТРИЕВ: Да, но вряд ли кому-то хочется, чтобы события 1998 года повторились. Рост госдолга делает страну более уязвимой к любым негативным явлениям на мировых финансовых рынках. И любой внешний кризис, например такой, как греческий, может поставить нас в сложное экономическое положение.

«СТАБИЛИЗАЦИОННЫЙ ФОНД НАДО НАКАПЛИВАТЬ. И НАКАПЛИВАТЬ ПО ПРИНЦИПУ «ЧЕМ БЫСТРЕЕ, ТЕМ ЛУЧШЕ»

НБЖ: Вернемся к России. У нас в преддверии наступления кризиса 2008 года накапливали Стабилизационный фонд, который аккумулировал средства на случай резкого ухудшения ситуации в мировой экономике. Так оно и было. Сейчас снова идет процесс пополнения Стабилизационного фонда. Правильной ли вам представляется такая политика правительства?

М. ДМИТРИЕВ: Это не просто правильная политика. При таких высоких ценах на нефть Стабилизационный фонд надо пополнять в обязательном порядке, только гораздо более быстрыми темпами, чем это делалось в период до 2008 года и делается сейчас. Под влиянием предвыборной ситуации у нас идет масштабная, практически неконтролируемая растрата государственных средств. И это в условиях, когда цены на нефть могут упасть в любой момент, а «подушка безопасности» в виде Стабилизационного фонда «уполовинилась» по сравнению с тем максимумом, которого она достигла в докризисный период.

НБЖ: То есть если бы сейчас случился новый масштабный финансовый кризис, нам бы просто не хватило средств для стабилизации ситуации в экономике страны?

М. ДМИТРИЕВ: При таких раздутых бюджетных обязательствах это весьма вероятно. В любом случае стране, чья экономика базируется на таком волатильном ресурсе, как нефть, полезно иметь большую «подушку безопасности».

НБЖ: А как вы относитесь к аргументам противников накопления Стабилизационного фонда - деньги надо использовать в качестве инвестиций в проекты, а не для того чтобы они лежали мертвым грузом на «черный день»?

М. ДМИТРИЕВ: Что-то в конце 2008 года, когда доходы населения могли резко упасть и под угрозой оказалась программа повышения пенсий, с такими заявлениями никто не выступал. Все сидели тихо и смотрели, как правительство тратит деньги на социальные нужды.

НБЖ: Возможно, потому что правительство тратило эти средства не только на «социалку», но и на поддержку системообразующих компаний, в том числе и банков.

М. ДМИТРИЕВ: Расходы на покрытие социальных обязательств бюджета были несопоставимы с расходами на поддержку предприятий реального сектора и банков.

НБЖ: А в принципе, как вы считаете, следовало ли оказывать масштабную поддержку финансовому сектору? Бытует же такая точка зрения - банкам следовало бы полностью принять на себя тяжесть совершенных ошибок.

М. ДМИТРИЕВ: Я считаю, что правительство поступило правильно. Россия -страна с формирующимися финансовыми рынками, и одним из важнейших условий развития этих рынков является выстраивание доверия между потребителями финансовых услуг и участниками этого рынка. Если бы банки на «пике» кризиса были предоставлены сами себе, у нас бы началась «цепь» дефолтов и бегство населения из коммерческих банков. Доверие в результате было бы надолго подорвано, развитие банковского сектора было бы отброшено на несколько лет назад. А без ускоренного развития финансового сектора сейчас невозможно и ускоренное развитие экономики в целом.

Именно благодаря тому что у нас не было «цепи» дефолтов и не было подорвано доверие людей к финансовому рынку, банковский ритейл даже во время кризиса развивался очень динамично, рос уровень проникновения финансовых услуг. Доля населения, «охваченная» вкладами, увеличилась в период кризиса на 10 п.п. по сравнению с докризисным периодом - с 60 до 70%. Это очень хороший показатель! По количеству банкоматов на 1000 человек Россия догнала страны Центральной и Восточной Европы, от которых очень сильно отставала в докризисный период, и если такая тенденция сохранится, к 2015 году мы по этому показателю достигнем уровня Бельгии. Согласно нашим опросам доверие населения к банкам сильно возросло. Тот же Сбербанк, который в начале 90-х годов был символом неплатежеспособности, теперь воспринимается россиянами как символ стабильности и надежности. Он пользуется почти таким же доверием, как президент и премьер-министр страны, гораздо более высоким, чем любой другой государственный институт. По опросам этот уровень доверия сопоставим с тем, которое люди испытывают к Русской православной церкви.

НБЖ: Итак, доверие очень важно. А Банк Москвы, с вашей точки зрения, спасали исходя из того же принципа - ни в коем случае не подорвать доверия населения к банковской системе страны?

М. ДМИТРИЕВ: По конкретным банкам трудно дать обобщающий комментарий. Но давайте не будем забывать, что Банк Москвы - это организация с одной из самых разветвленных сетей обслуживания безналичных розничных платежей населения. Это один из тех банков, который через «карту москвича» активно участвовал в процессе вовлечения граждан страны в безналичный денежный оборот. Поэтому банкротство Банка Москвы, если бы оно состоялось, могло бы очень сильно замедлить данный процесс. Так что определенный смысл в действиях Центрального банка и правительства есть. Хотя проблема «морального риска» в российском банковском секторе в результате этого решения, несомненно, обострится.

ДУМАТЬ, ЧТО СОЗДАНИЕ В РОССИИ МЕГАРЕГУЛЯТОРА ПОЗВОЛИТ РЕШИТЬ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ, ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ, НАИВНО»

НБЖ: Ситуация вокруг Банка Москвы и банкротство сразу нескольких крупных банков в конце прошлого и в начале этого года поставили на повестку дня вопрос о неэффективности банковского надзора и регулирования. Насколько он уместен, с вашей точки зрения?

М. ДМИТРИЕВ: Банкротство банков -нормальный процесс развития финансового сектора. В США, например, в 1975 году было почти 19 тысяч банков, а к концу 2011 года их количество может снизиться до немногим более 6 тысяч. Только за период текущего кризиса число банков сократилось примерно на 1100.

НБЖ: Банкротство банкротству рознь: есть естественные банкротства, являющиеся следствием финансовой несостоятельности проекта, а есть криминальные, когда от банка, например, вместо активов остается одна «оболочка».

М. ДМИТРИЕВ: Думаете, такое бывает только у нас? Думаете, итальянские банки - это чистые банки? Во всех странах такое бывает. Просто в России финансовые организации больше втянуты в обслуживание теневого сектора, поскольку порядка 40% нашей экономики, по оценкам международных экспертов, находится «в тени». Такое положение дел является естественным для всех развивающихся рынков, и даже с очень хорошим банковским регулированием мы вряд ли смогли бы этого полностью избежать. Чтобы убедиться в правоте моих слов, достаточно посмотреть, как обстоят дела с неформальным сектором экономики в Китае. Для его обслуживания там сформировался целый сегмент неофициального банковского сектора, находящийся вообще вне сферы банковского регулирования.

НБЖ: Значит, все-таки неправильно объяснять криминальное банкротство нескольких банков исключительно несовершенством банковского надзора. Но ведь надзор, наверное, все равно нужно ужесточать? Или в случае его ужесточения банковская система окажется «зажатой» и не сможет динамично развиваться?

М. ДМИТРИЕВ: С точки зрения качества банковского надзора мы, конечно, не дотягиваем до существующих лучших образцов. Что, кстати, тоже естественно - ведь мы являемся страной с формирующимися финансовыми рынками. Поэтому нашему надзору есть куда совершенствоваться, а конечной целью является приближение к лучшим международным практикам.

НБЖ: Basel II, Basel III?

М. ДМИТРИЕВ: Это некоторое бюрократическое оформление лучших практик.

Я говорю о реальном потенциале надзорных и регулирующих органов, а этот потенциал обуславливается качеством компетенций, отсутствием коррупции, эффективной регуляторной средой, не создающей барьеров для нормального развития рынка. Достаточно посмотреть на некоторые аспекты регулирования у нас, чтобы понять - они являются избыточными и неоправданными.

НБЖ: Когда говорят о совершенстве или несовершенстве банковского надзора, возникает тема создания мегаре-гулятора финансового рынка. Как вы считаете, есть ли необходимость в появлении такого органа?

М. ДМИТРИЕВ: Мы внимательно изучали этот вопрос с точки зрения мировой практики. Она говорит о том, что идеальных решений нет: страны, которые имели ме-гарегулятора, сейчас эту структуру «демонтируют», ссылаясь на то, что мегаре-гулятор не сработал в период кризиса. В США, несмотря на последствия кризиса, так и не смогли принять решение о создании мегарегулятора - более того, и в США, и в Евросоюзе формируются новые регулирующие органы! В российских условиях надеяться на то, что создание мегарегулятора является панацеей от всех бед, по меньшей мере, наивно. Я считаю, что было большой ошибкой интегрировать у нас банковское регулирование с регулированием других сегментов финансового сектора.

НБЖ: Почему?

М. ДМИТРИЕВ: Хотя бы потому что для банковского сектора очень важно, чтобы регулятор в кризисные времена обладал существенными ресурсами для оперативного финансового вмешательства.

НБЖ: Был кредитором последней инстанции?

М. ДМИТРИЕВ: Да. И мы видим это не только из российской практики. Когда в Великобритании «зашатался» банк Northern Rock, к офисам банка выстроились очереди вкладчиков. У премьер-министра страны и управляющего Банком Англии был примерно час на принятие решения, выкупают они Northern Rock или бросают его на произвол судьбы.

НБЖ: В России в некоторых случаях тоже так было.

М. ДМИТРИЕВ: Да, и кризис ликвидности преодолевался как раз благодаря тому, что ЦБ имел достаточные финансовые ресурсы для быстрого вмешательства. В России есть и еще одна проблема: качество самих регуляторов. ФСФР - сильно недофинансированная структура, где людям платят копейки по сравнению с заработками в финансовом секторе, что де-мотивирует их, создает условия для коррупции, мешает нанимать квалифицированный персонал, снижает качество нор-мотворческой деятельности и т.д. В Банке России по всем признакам уровень оплаты гораздо выше, что снижает риски некачественного регулирования.

НБЖ: Не странно ли это - и ЦБ, и ФСФР являются госструктурами, почему же такая разница в их финансировании?

М. ДМИТРИЕВ: К сожалению, все, что выходит за пределы ЦБ, тут же подпадает под негибкую нереформированную систему. Уровень оплаты труда здесь диктуется не конкурентоспособностью государства как работодателя, а единой военизированной системой тарифных окладов. Для современной государственной службы такая система абсолютно непригодна, а первыми ее жертвами оказываются организации, где требуются эффективные механизмы сдерживания коррупции и наиболее высокий уровень компетенции.

НБЖ: Например, ФСФР.

М. ДМИТРИЕВ: Да, к сожалению, эту систему оплаты труда за последние десятилетия так и не удалось реформировать.

«ЧЕРЕЗ КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ РАЗРАСТАНИЮ ГОСБАНКОВ НАДО ПОЛОЖИТЬ КОНЕЦ»

НБЖ: В кризисный период и после кризиса наблюдается усиление госбанков. Кто-то говорит, что это временное явление, кто-то - что в России нет ничего долгосрочнее, чем то, что представляется временным. Каково ваше мнение по этому вопросу?

М. ДМИТРИЕВ: Пока это долгосрочная тенденция, альтернативы которой не просматривается. Скорее всего, через какое-то время российская банковская система будет состоять из двух частей: «дочек» крупных иностранных банков и государственных банков. К сожалению, это не самый оптимальный вариант развития системы, он создает большие риски. Мы знаем, что госбанки все равно рано или поздно становятся орудием выполнения политизированных решений о размещении средств. Они вынуждены выдавать кредиты под давлением органов исполнительной власти, что повышает вероятность возникновения новых системных кризисов, ведет к неоптимальному распределению средств в экономике. На мой взгляд, через какое-то время разрастанию госбанков надо положить конец.

НБЖ: Путем приватизации?

М. ДМИТРИЕВ: Да, только более активной приватизации. Те робкие шаги, которые делаются сейчас в этом направлении, явно недостаточны.

НБЖ: Но даже на уровне ЦБ звучат высказывания, что регулятор не против полной приватизации Сбербанка.

М. ДМИТРИЕВ: Проблема в том, что страна, которая уже имеет такую разветвленную систему госбанков, как Россия, попадает в безвыходную ситуацию. Ведь что такое процесс приватизации банков? Это когда у вас есть кошелек с деньгами, а вы продаете его по цене пустого кошелька. Можно себе представить, какую искажающую мотивацию это создает для покупателя, как он может воспользоваться этими деньгами и к чему это может привести экономику страны. Если вы думаете, что это теоретические соображения, посмотрите на историю приватизации банков в Мексике в начале 1990-х годов. Страна после этого не вылезала из финансовых кризисов, и сейчас уровень доходов на душу населения находится на той же отметке, на которой он находился в конце 70-х годов, задолго до начала процесса приватизации госбанков.

НБЖ: В Мексике тоже была разветвленная система госбанков?

М. ДМИТРИЕВ: Да, и они, к сожалению, приватизировали ее бездумно. Если у вас большая часть страны контролируется государственным банковским сектором, то быстрая приватизация госбанков влечет «мексиканские» риски. Поспешишь - потом костей не соберешь: активы разбазарят, выведут и т.д. Приватизация -очень деликатный процесс, где нужна точечная, выверенная работа со стратегическими инвесторами. Иначе можно на долгие годы разрушить саму канву финансовой системы страны, не решив при этом проблему эффективного размещения финансовых ресурсов.

НБЖ: Тогда возникает вопрос: если быстрая приватизация невозможна, как можно ограничить долю госбанков на рынке финансовых услуг? Запретить им заниматься определенными видами деятельности?

М. ДМИТРИЕВ: Надо продолжать курс на превращение их в публичные компании, в которых миноритарные акционеры -не такие уж миноритарные. Необходимо повышать их подотчетность и транспарентность. Я являюсь членом Наблюдательного совета Сбербанка и своими глазами видел проявления миноритарного активизма. В некотором смысле мино-ритарии проводят аудит деятельности Сбербанка и заставляют менеджеров отвечать на весьма непростые вопросы.

НБЖ: Руководители Сбербанка, кстати, не в восторге от этого: Белла Ильинична Златкис, жаловалась, что по запросу одного миноритария, держащего очень-очень маленькую долю акций, приходится предоставлять полную финансовую информацию о деятельности «Сбера».

М. ДМИТРИЕВ: Любой администратор будет жаловаться на то, что ему создают дополнительную головную боль, это нормально. Но в конечном счете как раз под давлением миноритариев поведение госбанков будет постепенно меняться и становиться более рыночным. Они должны представлять ценность для своих акционеров. И сравните атмосферу собраний акционеров Сбербанка и акционеров ВТБ.

НБЖ: Да, судя по «просачивающейся» информации, - дистанция огромного размера.

М. ДМИТРИЕВ: Об этом и речь. Госбанки становятся более подотчетными мино-ритариям, то есть рыночным силам. Ми-норитариям нужен доход, подотчетность деятельности администрации. И слава богу, что они проявляют все большую активность, ведь результатом этого будет более безопасная приватизация госбанков. В противном случае все может произойти по аналогии с кошельком: деньги из него вынут, а сам кошелек выбросят на мостовую.

НБЖ: Вы справедливо сказали, что в Сбербанке и ВТБ миноритарии занимают совершенно разное положение и, как следствие этого, играют совершенно разную роль. В чем первопричина этого - в человеческом факторе?

М. ДМИТРИЕВ: Думаю, да, решающую роль как раз играет человеческий фактор. Я знаю Германа Грефа давно, работал с ним в министерстве. Я знаю, что в таких делах он руководствуется не личными мотивами, а своими представлениями об организационном благе. Он пытается превратить Сбербанк в аналог крупных международных розничных банков. И ему, конечно, очень неприятно видеть, что в свое время отношения с миноритариями в Сбербанке были такими же «запущенными», как в некоторых других акционерных обществах с участием государства. Руководство же ВТБ, по-видимому, воспринимает эту проблему иначе.