Первый заместитель председателя Банка России Алексей УЛЮКАЕВ в интервью NBJ в 2011 году рассказал о том, почему он считает, что Россия может завершить 2011 год с бездефицитным бюджетом и уложиться в правительственный прогноз по инфляции на уровне 6-7%, об особенностях регулирования национального банковского сектора и о будущем российских банков too big to fail.

NBJ: Алексей Валентинович, цена на нефть в 2011 году не достигла исторического максимума, но очень высока. С вашей точки зрения, какая стоимость нефти является оптимальной для российской экономики и можно ли в принципе обозначить такой уровень?

А. УЛЮКАЕВ: Вы правы - цена пока не достигла исторического максимума. Но с другой стороны, высока вероятность того, что среднегодовая стоимость нефти в 2011 году окажется исторически рекордной, потому что у нас были локальные всплески цен в 2007 и 2008 годах, когда котировки нефтяных контрактов в отдельные месяцы превышали отметку 130 долларов за баррель. Но среднегодовой цены на нефть на уровне 101 доллар за баррель не было даже тогда.

Если же говорить об оптимальной для российской экономики цене на нефть, то здесь надо иметь в виду следующее. Принципиальное значение имеет баланс интересов между производителем и потребителем товара. Если производитель товара не учитывает интересы потребителя, то он рискует оказаться в ситуации, когда у него возникнут проблемы с платежеспособным спросом. Потребитель начнет искать некие субституты. Мы видели это в 2008 году, когда цена на нефть достигла пиковых значений и начался массовый поиск заменителей «черного золота». Что может стать такими заменителями? Биотопливо, тяжелая нефть, нефтеносные сланцы и пески.

Конечно, разработка технологий для производства таких субститутов требует колоссальных сил и затрат, но при цене на нефть выше ста долларов за баррель и то и другое становится оправданным. Поэтому, с моей точки зрения, уровень цен, равно приемлемый для производителя и потребителя нефти, - 80 долларов за баррель. Такая стоимость «черного золота» создает хороший стимул для того, чтобы производитель наращивал мощности добычи, проводил геологоразведки и т.д. С другой стороны, потребитель не оказывается в положении, когда он вынужден искать субституты, альтернативные источники. То есть, на мой взгляд, 80 долларов за баррель -это баланс интересов.

NBJ: Высокие цены на нефть - это поток нефтедолларов в страну и, как результат, увеличение денежной массы, что, в свою очередь, приводит к ускорению темпов роста цен. При том условии, что среднегодовая цена на нефть в 2011 году может составить 101 доллар за баррель, удастся ли удержать инфляцию в прогнозируемом правительством коридоре 6-7% годовых?

А. УЛЮКАЕВ: Я считаю, что шансы на это есть, если будут выдержаны те параметры фискальной и монетарной политики, которые мы согласовали и обнародовали и которых мы придерживаемся: все дополнительные доходы (федеральный бюджет «улавливает» порядка 65-70% от их совокупного объема) поступают в экономику через систему экспортных пошлин и налог на добычу полезных ископаемых.

Так вот, если эти «упавшие с неба» доходы будут накапливаться в Резервном фонде и Фонде национального благосостояния, то от этого элемента давления на денежное предложение мы убережемся. Кроме того, и у Минфина, и у Банка России есть инструменты стерилизации избыточной денежной массы: у Минфина - выпуск облигаций федерального займа, у Банка России -выпуск облигаций Банка России, депозиты и т.д.

В конце концов, Россия не единственный в мире экспортер энергоресурсов, мы знаем, что есть страны, в платежных балансах которых нефтяные доходы имеют больший удельный вес, чем в платежном балансе Российской Федерации. И эти государства не имеют двузначной инфляции: хотя темпы роста цен у них достаточно высокие, проблема инфляции там является регулируемой. Я уверен, что это возможно и у нас. Все зависит от политической воли, профессионализма и следования тем принципам, которые были продекларированы на высшем уровне.

NBJ: Снова сошлюсь на одно из ваших заявлений: вы говорили, что инфляционные ожидания снижаются. На основании каких факторов вы сделали такой вывод?

А. УЛЮКАЕВ: Во-первых, на основании прогнозов, которые делают аналитики, финансовые и нефинансовые компании. Если мы возьмем пласт этих прогнозов и выведем консенсус-прогноз, то увидим, что в декабре 2010 года - январе 2011 года базовые ожидания по инфляции в 2011 году были двузначными. Аналитики прогнозировали, что инфляция поднимется выше 10% уже в I квартале и останется двузначной на протяжении всего 2011 года, возможно, даже усилившись к концу года. Были, правда, исключения: кто-то считал, что инфляция не перейдет двузначный рубеж, но окажется по итогам года выше 9%. И не было ни одного аналитика, который соглашался бы с прогнозом Центрального банка или признавал бы за этим прогнозом право на существование.

NBJ: С того момента картина изменилась?

А. УЛЮКАЕВ: Да. Если мы посмотрим на прогнозы, которые были сделаны аналитиками в марте 2011 года, то увидим, что в большинстве случаев речь уже не идет о двузначных цифрах. Наиболее распространенная оценка теперь такова: в 7% мы, конечно, не уложимся, но инфляция на уровне 8,5-9% вполне реальна. Так что сами видите -инфляционные ожидания среди аналитиков действительно изменились, и изменились в сторону снижения.

Второй момент - поведение населения в части пропорций между сбережением средств и потреблением. Есть общее правило: как только деньги становятся «горячими», спрос на товары снижается, а как только от денег надо избавляться, потребительский спрос на товары и услуги возрастает. В декабре 2010 года - январе 2011 года мы зафиксировали рост спроса, в январе даже немного сократилась депозитная база банков. Такое поведение людей свидетельствовало о всплеске инфляционных ожиданий. В феврале - марте 2011 года ситуация стабилизировалась: люди расхотели «в пожарном порядке» избавляться от рублей и покупать товары. Это означает, что их инфляционные ожидания снизились.

И третий фактор, дающий основания говорить о снижении инфляционных ожиданий, - сами цифры, показатели инфляции от года к году. Мы видим, что февральский показатель 2011 года немного лучше, чем аналогичный показатель, зафиксированный по итогам февраля 2010 года. Март 2011 мы тоже прошли чуть лучше, чем в 2010 году. Это также означает, что инфляционные ожидания все-таки снижаются. И если мы будем подкреплять ожидания бизнеса и населения своими правильными действиями, то данная позитивная тенденция сохранится.

NBJ: Экономисты часто говорят о том, что инфляция имеет монетарную и немонетарную природу и что инфляция в России в большей степени разгоняется немонетарными факторами, например ростом тарифов естественных монополий. В последнее время даже ввели в оборот термин «таргфляция». Согласны ли вы с этим термином и с тем, что такое явление действительно существует?

А. УЛЮКАЕВ: На мой взгляд, спор о монетарном и немонетарном характере инфляции является схоластическим. С фундаментальной точки зрения я считаю, что бывает только монетарная инфляция и никакой другой. Но позволю себе сделать две оговорки к этому утверждению.

Первая - временное пространство. Инфляция подтверждает свою монетарную природу на длинном временном горизонте - год и более. На коротких временных дистанциях мы видим воздействие на темпы роста цен шоков, связанных с предложением товаров и услуг. Это видно именно на коротких дистанциях, а на длинных определяющую роль играет денежное предложение, объем ликвидности, который Центральный банк и банки в целом «запускают» в экономику страны.

Вторая оговорка: есть локальный и глобальный уровни. То, что в рамках одной страны может выглядеть как инфляция издержек, порожденная изменением спроса на какую-то группу товаров, на глобальном уровне все равно объясняется изменением денежного предложения. Для российской экономики, для нашей денежной системы эта связь между денежным предложением и инфляцией очень значима. Если мы посмотрим на корреляцию между динамикой денежной массы М2 (а еще лучше М2Х -денежная масса с учетом депозитов) и инфляцией, то увидим, что в течение 9-11 месяцев в году наблюдается почти точное следование показателя инфляции за показателем M2X. Это одна сторона медали.

С другой стороны, я не считаю, что с учетом всего вышесказанного не нужно регулировать тарифы. Как раз нужно, но не потому, что их рост -мощный вклад в инфляцию, а потому, что это механизм перераспределения ресурсов общества из секторов, связанных с потреблением, инновациями и т.д., в бюджеты и балансы компаний, предоставляющих соответствующие услуги. И конечно, если у нас тарифы естественных монополий регулярно растут, причем на 2, 3, 5% быстрее, чем инфляция, то это информация к размышлению. Если общество считает, что может регулировать тарифы естественных монополий, то оно должно делать это тщательно и корректно. Например, следует разобраться, почему естественным монополиям постоянно не хватает средств. Ведь в качестве оправдания для очередного повышения тарифа всегда приводится одна и та же причина -дефицит средств для покрытия операционных расходов. А операционные расходы - это текущие расходы плюс инвестиционная составляющая. Надо посмотреть на состояние непрофильных активов таких компаний, и мы убедимся, что естественные монополии «обрастают» непрофильными активами в больших масштабах, в отличие от 90-х годов. Почему общество должно оплачивать все это?

Подводя итог своему ответу, хочу сказать еще раз: тарифную политику естественных монополий общество, конечно, должно регулировать. Но это в любом случае вопрос не инфляции, а перераспределения финансовых ресурсов между разными сегментами экономики и общества.

NBJ: Обычно считается, что если инфляция идет вниз или ее показатель не изменяется, то и ставка рефинансирования ЦБ либо идет вниз, либо остается на том же уровне, что и раньше. Но мы видим, что инфляционные показатели пусть медленно, но снижаются, а ставку рефинансирования регулятор в феврале 2011 года поднял до 8% годовых. Повышение в 0,25%, конечно, нельзя назвать большим, но почему все-таки ЦБ принял такое решение?

А. УЛЮКАЕВ: Потому что существуют временные «лаги», о которых я уже говорил. И желательно, чтобы Центральный банк не плелся позади инфляции, следуя принципу: инфляция снизилась, и я снижу ставку; инфляция повысилась, и я повышу ставку. Надо, чтобы было наоборот: чтобы ЦБ, зная о тех закономерностях, которые существуют, о том, каким дальше будет складываться спрос на деньги, как будет меняться объем депозитов, предпринимал действия, направленные на то, чтобы через 9, 10 или 11 месяцев ситуация с инфляцией вошла в заданное русло. Вот что должен делать регулятор.

И второй момент. В 2010-2011 годах глобальная ситуация такова, что практически во всех странах мира мы видим негативную реальную процентную ставку, то есть она ниже, чем уровень инфляции в этих странах. Это связано с последствиями кризиса, с необходимостью поддерживать экономическое восстановление. Конечно, это не совсем хорошо, но мы находимся в такой полосе общественного развития, когда регуляторы идут на установление негативной процентной ставки.

NBJ: Некоторые эксперты выражали опасение, что подъем ставки рефинансирования, пусть даже на небольшую величину, вселит в участников банковского рынка чувство неопределенности, поскольку такое решение ЦБ «сломает» наметившийся тренд на поступательное снижение ставки рефинансирования.

А. УЛЮКАЕВ: Мне кажется, что регулятор должен поступать в таких вопросах не хаотично, а более или менее предсказуемо. Во всяком случае, мы стремимся вести себя именно так. Центральный банк не просто понижал ставку, а потом неожиданно поднял ее. Он в течение примерно десяти месяцев, с апреля 2010 года, держал ставку на уровне 7,75%. Потом мы начали говорить о том, что весьма вероятно повышение, и объяснять, почему это может стать необходимым. То есть мы проводили словесные интервенции и готовили рынок к такому развитию событий. Потом, в декабре 2010 года, сделали первый полушаг: подняли депозитные ставки, но не стали трогать кредитные ставки. После этого, в январе 2011 года, мы сделали второй полушаг, повысив резервные требования. И только в феврале мы затронули ставку рефинансирования и почти всю совокупность кредитных и депозитных ставок.

Эта последовательность действий была не случайной: мы сделали все возможное, чтобы повышение ставки рефинансирования было ожидаемым для участников рынка, а наше решение по этому вопросу понятным. Никогда не надо идти против рынка. И у бизнеса, и у населения, и у Центрального банка всегда должно быть общее понимание вопроса о том, куда мы будем идти дальше.

NBJ: А куда мы будем идти дальше? Есть ли у Центрального банка планы еще повысить ставку рефинансирования в обозримом будущем или, напротив, снизить ее?

А. УЛЮКАЕВ: Дальнейшие наши планы -удержать инфляцию в рамках 7%. Это очень трудная, нетривиальная задача, и для того чтобы ее решить, мы должны последовательно и активно использовать весь инструментарий, который у нас имеется. У нас есть три блока инструментов: процентные ставки, резервные требования и курсовая политика. Стабилизация и даже некоторое снижение инфляции в феврале - марте 2011 года - это прежде всего результат укрепления рубля в конце 2010 года, как и ускорение инфляции в IV квартале 2010 года - во многом результат ослабления рубля в I и II кварталах 2010 года. Если между динамикой денежного предложения и инфляцией временные «лаги» составляют примерно три-четыре квартала (9-11 месяцев), то между изменением курсовых отношений и инфляцией они гораздо короче - два-три месяца. Поэтому повышение ставок, которое мы осуществили в начале 2011 года, станет очевидным во II-III кварталах.

NBJ: Но если появится необходимость в изменении ставок, вы снова будете готовить к этому рынок путем словесных интервенций?

А. УЛЮКАЕВ: Конечно. Мы публикуем пресс-релизы, на очередных заседаниях совета директоров рассматриваем вопрос об изменении ставок. Если будет принято решение изменить их, мы объясним, почему пришли к такому выводу. Если нет, то словесно укажем, в каком направлении мы будем действовать. Участники рынка должны понимать нашу логику и действовать, учитывая ее.

NBJ: Вы сказали, что в конце 2010 года возникла тенденция к укреплению рубля. Сохранится эта тенденция и дальше и будет ли ЦБ предпринимать шаги для ослабления рубля?

А. УЛЮКАЕВ: Все зависит от временного промежутка. Если говорить о краткосрочной перспективе, то мы находимся в состоянии баланса: шансы на ослабление и укрепление рубля примерно равны. Что касается более длительной временной перспективы, то здесь многое будет зависеть от того, какой будет динамика цен на нефть, от состояния платежного баланса и капитального счета. В 2010 году и в начале 2011 года мы фиксировали отток капитала, но темпы оттока вроде бы снижаются. Надо посмотреть и понять, что будет происходить дальше. Если и в самом деле отток капитала прекратится, то это может стать основанием для некоторого укрепления рубля.

NBJ: То, что отток капитала был в 2010 году, более или менее понятно, а с чем, с вашей точки зрения, связано продолжение оттока в 2011 году? Ведь экономическая ситуация в стране очевидно улучшается, а капиталы продолжают покидать Россию.

А. УЛЮКАЕВ: Это очень сложный вопрос. Для того чтобы дать на него корректный ответ, надо исследовать развитие ситуации не за два-три месяца, а в длительной исторической ретроспективе. Тем не менее попробую ответить. Когда мы говорим об оттоке капитала, мы имеем в виду чистую позицию иностранных инвестиций в экономике России. Чистая позиция - это ввоз минус вывоз. Ввоз есть. Мы видим, что глобальные фонды довольно активно вкладываются в страны с развивающимися рынками, в том числе в Россию, что очевидно по динамике национального фондового индекса. Но в то же время действительно продолжается валовой отток.

С чем это связано? Во-первых, с тем, что велики объемы валютной выручки экспортеров, причем эта выручка стала большой неожиданно. Ведь цены на нефть начали резко меняться с сентября 2010 года. Теперь представьте себе, что вы - экспортер. У вас есть инвестиционная программа, сверстан годовой бюджет, и вы живете по определенной бизнес-модели. Вдруг в сентябре на вас сваливаются довольно большие, незапланированные вами денежные доходы. Конечно, значительную их часть вы уплачиваете в бюджет в виде экспортной пошлины, но все равно вам приходится думать, что делать с оставшимися деньгами. Есть ли соответствующий спрос на рубли внутри страны? Не факт. Вы делаете вывод, что оптимальным будет вложение этих «свалившихся» средств в краткосрочные иностранные активы - на счетах и депозитах за границей. Это дает вам маленькую доходность, но на дистанции в несколько месяцев это не так важно. Особенно если учесть, что вы еще не очень хорошо понимаете сложившуюся конъюнктуру, поскольку, как я уже говорил, цены на нефть изменились резко и неожиданно.

Это одна сторона дела. Она более принципиальная: вы начинаете хеджировать страновые риски путем приобретения более долгосрочных активов за рубежом. Откуда берутся эти страновые риски? У нас идет избирательный процесс, и вы не знаете, как этот фактор может сказаться на вашем бизнесе. У нас все, в том числе и президент Российской Федерации, говорят о плохом инвестиционном климате в стране. А вы этот плохой инвестиционный климат чувствуете на себе каждый день в своей деловой активности. И реагируете на него и на другие имеющиеся риски, выводя капиталы из страны.

Вообще, движение капитала - это некий интегральный показатель, который строится из очень многих обстоятельств, подчас даже разнонаправленных.

NBJ: Поговорим, если не возражаете, о хеджировании рисков применительно к политике Центрального банка по управлению золотовалютными резервами. Вопрос заключается в следующем: собирается ли ЦБ менять структуру валютной корзины с учетом того, что далеко не все экономические проблемы в Европе разрешены и судьба единой европейской валюты остается неясной?

А. УЛЮКАЕВ: Мы являемся консервативным инвестором, не склонным ориентироваться на текущую доходность тех или иных активов. Для нас принципиальное значение имеет триада «надежность, ликвидность и доходность». Как видите, доходность только на третьем месте, надежности и ликвидности мы уделяем гораздо больше внимания. Второй момент: надо понимать, что прогностическая сила в части предсказания относительных динамик курсов мировых валют невелика, поэтому обычно участники мирового рынка при принятии инвестиционных решений не закладывают изменение динамики курса доллара к евро или курса доллара к другой валюте. Они исходят примитивно из того, что сложилось на данный момент, потому что шансы, что произойдет изменение курса валюты в одну сторону, примерно такие же, как шансы на изменение курса в другую сторону.

В долгосрочной перспективе мы, конечно, видим серьезные изменения. Мы видели, что соотношение доллара к евро было 1,2 при введении единой европейской валюты, потом это соотношение снизилось до 0,8, затем поднималось до 1,6. Как видите, разброс в два раза! Предположим, в тот момент, когда это соотношение было на уровне 0,8, мы сделали бы вывод об изменении структуры своего инвестиционного портфеля. Что бы мы делали, когда это соотношение составляло 1,6?

Так что мы не спешим менять структуру своего инвестиционного портфеля. Для того чтобы мы сделали это, нужны серьезные основания.

NBJ: Будучи консервативным инвестором, вы, по-видимому, не будете спешить и с изменением доли японской иены в ЗВР?

А. УЛЮКАЕВ: Не будем, совершенно правильно понимаете.

NBJ: А какова ее доля?

А. УЛЮКАЕВ: Нормативная величина - 2%.

NBJ: Были слухи, что в валютную корзину ЦБ может быть введен китайский юань.

А. УЛЮКАЕВ: А как его ввести? Юань -это ограниченно конвертируемая валюта. Мы не можем разместить резервы ни в ценные бумаги на китайском фондовом рынке, ни в депозиты китайских банков. Поэтому сначала Китай должен пройти определенный путь для того, чтобы сделать свою валюту полностью конвертируемой. Конечно, нам, как и многим другим инвесторам, китайский юань интересен. У всех есть ожидания, связанные с его укреплением, поскольку китайская экономика растет, но нет инструментов, нет доступа к этим инструментам, и, пока их не будет, китайский юань в нашей валютной корзине не появится.

NBJ: Несколько вопросов, тесно связанных с банковской отраслью. Налицо ситуация с переликвидностью в банковской системе, что, по-видимому, вызвано ростом сберегательной активности населения.

А. УЛЮКАЕВ: И бизнеса тоже: остатки на корпоративных счетах весьма велики.

NBJ: С другой стороны, некоторые эксперты говорят о том, что уже в недалеком будущем переликвидность может смениться дефицитом ликвидности. Считаете ли вы, что такой риск существует?

А. УЛЮКАЕВ: Для того чтобы реализовался этот сценарий, должно что-то произойти. Кто-то должен абсорбировать избыточную ликвидность, либо должны резко ухудшиться мировая рыночная конъюнктура и состояние нашего платежного баланса, либо должен вдруг состояться резкий переход от дефицита к профициту бюджета. Я уже говорил, что у нас есть шансы выйти по дефициту в ноль, но для того чтобы бюджет абсорбировал большой объем ликвидности, он должен стать сильно профицитным или должны произойти очень резкие курсовые перемены. Иными словами, должно произойти очень значимое макроэкономическое событие, которое пока не просматривается на горизонте, поэтому я считаю, что высокая ликвидность в банковской системе сохранится.

NBJ: Банки объясняют высокую ликвидность тем, что нет хороших заемщиков в необходимых количествах, из-за этого темпы кредитования остаются невысокими. Между тем ЦБ прогнозирует на 2011 год 15-20-процентный рост кредитования и, я так понимаю, вполне доволен прогнозом.

А. УЛЮКАЕВ: Я думаю, прогнозы ЦБ по этому вопросу и прогнозы банков не противоречат друг другу: и мы, и они предсказываем 15-20% роста объемов банковского кредитования. Другое дело, что, с нашей точки зрения, это в самый раз, а банки считают, что это мало. Их позиция вполне объяснима: кредиты - их заработок, и они хотели бы видеть рост на уровне 40, 50 и даже 100% в год. Но мы уверены: 40-50-процентный рост банковского кредитования - это механизм «перегрева» экономики, накапливания нежелательных рисков в банковской системе.

NBJ: Но звучат заявления о том, что экономика России недокредитована, что она была таковой и до кризиса.

А. УЛЮКАЕВ: Недокредитованная экономика, на мой взгляд, бессодержательное понятие. Экономика недокредитована, недоинвестирована, население недопотребляет... Все это так, но это не означает, что мы должны дать населению много денег, чтобы оно «допотребило». Или должны сразу дать экономике много денег, чтобы она стала доинвестированной. Мы просто разгоним инфляцию, если будем так делать. Нужно создавать те механизмы, которые позволят доинвестировать экономику. Но надо давать экономике столько кредитов, сколько она сможет «переварить», предоставлять кредиты с учетом рисков и качества тех инвестиционных и бизнес-проектов, которые наша экономика создает. Ведь не секрет, что не только у нас, но и во всем мире качество проектов, под которые выдавались кредиты, было низким, что большие деньги предоставлялись на кредитной основе без должной оценки. Пользы это никому не принесло и не принесет.

NBJ: Но банки, скорее всего, через какое-то время забудут об уроках кризиса и начнут наращивать кредитование, в том числе за счет предоставления займов рискованным заемщикам.

А. УЛЮКАЕВ: Мы требуем от них в таких случаях дополнительного резервирования. Например, мы поменяем нашу нормативную базу в части более высокого «взвешивания» рисков по нестандартной ипотеке, когда первоначальный взнос меньше, чем нормативный, или когда процентная ставка по кредиту очень низкая. В таких случаях мы можем требовать 150-процентного «взвешивания» этого риска. То же самое в отношении банка, клиенты которого находятся в офшорных юрисдикциях, - здесь мы тоже можем требовать повышенного резервирования по кредитам, предоставляемым таким клиентам. Иными словами, мы будем «охлаждать» рискованность кредитования через наш инструментарий пруденциального надзора и регулирования.

NBJ: По-видимому, «охлаждать» рискованность ЦБ будет и путем введения стандартов Базель III?

А. УЛЮКАЕВ: И так тоже, безусловно.

NBJ: С вашей точки зрения, российские банки готовы к тому, чтобы выполнять эти стандарты?

А. УЛЮКАЕВ: Формально - более чем. Подавляющее большинство участников российской банковской системы уже выполняют эти нормативы, в том числе и норматив по капиталу первого уровня. Мы подготовили наши банки к введению данных стандартов заранее: когда вводился Базель I, мы требовали от них выполнения более высоких нормативов, чем это предписывал Базель. Кредитные организации тогда жаловались, что по Базелю I норматив достаточности капитала банков должен составлять минимум 8%. А ЦБ требовал: не ниже 12%. Это было правильным шагом со стороны регулятора, потому что в странах с развивающимися рынками требования к финансовым учреждениям должны быть более жесткими, чем в странах с развитой экономикой. У нас есть «гэп» между регулированием и надзором. То есть добросовестность банков в части предоставления информации о своей деятельности, мягко говоря, неидеальная. И нам приходится делать поправку на то, что у нас есть такие явления, как «дутые» капиталы, «нечистые» балансы и забалансовая деятельность кредитных организаций. Поэтому мое личное мнение: нам следует быть более жесткими при установлении требований к банкам, чем это диктует Базельский комитет.

NBJ: А эту большую жесткость можно считать элементом контрцикличного надзора?

А. УЛЮКАЕВ: В той мере, в какой весь Базель III нацелен на контрцикличность. Контрцикличность - не просто жесткость надзора, это большая его жесткость в стадии подъема рынка и меньшая в стадии спада. То есть мы не должны допускать большого «перегрева», чтобы затем не было большого падения.

NBJ: Как вы относитесь к самой идее контрцикличного надзора?

А. УЛЮКАЕВ: Идея абсолютно правильная.

NBJ: Странно, что в качестве примера эффективности контрцикличного надзора всегда приводили Испанию, ауее банков серьезные проблемы.

А. УЛЮКАЕВ: Дело в том, что в Испании существуют две банковские системы. Есть обычные банки - и у них как раз нет проблем. А есть еще и так называемые  caja  (кассы), которые не подпадают под обычное банковское регулирование.

NBJ: Что-то вроде наших микрофинансовых организаций?

А. УЛЮКАЕВ: В некотором смысле да, хотя не такие уж они «микро». Они имеют ограниченную лицензию, то есть осуществляют не весь объем банковских операций и действуют в режиме более мягкого регулирования, чем банки. Вот у них и возникли проблемы. Испания была страной очень быстрого строительного бума, и caja активно участвовали в нем, массово предоставляя ипотечные кредиты без должной оценки рисков. Поэтому то, что произошло в Испании, не может рассматриваться как свидетельство неэффективности контрцикличного надзора.

NBJ: А в России возможно воспроизведение испанского опыта с точки зрения банковского надзора?

А. УЛЮКАЕВ: Возможно. Но, конечно, не в буквальном, а в переработанном виде.

NBJ: Еще один вопрос, который очень волнует участников банковского рынка. Госбанки быстро наращивают свою мощь, в том числе и за счет новых приобретений. В связи с этим все чаще говорят об огосударствлении банковского сектора, о том, что два гиганта -Сбербанк и ВТБ - со временем просто вытеснят с рынка банки поменьше. С вашей точки зрения, насколько оправданны такие опасения?

А. УЛЮКАЕВ: Избыточное участие государства в банковской системе, безусловно, негативное явление. Оно наблюдалось у нас еще до кризиса. И я бы сказал, что здесь есть две стороны вопроса. Во-первых, огосударствлению можно противопоставлять разгосударствление, что и происходит: приватизация 10% акций ВТБ, которая уже произошла, приватизация 7,5% акций Сбербанка РФ, которая готовится. Дальнейшие шаги, прописанные в Стратегии развития банковского сектора до 2015 года: предполагается, что доля государства в Россельхозбанке сократится до 75%, в ВТБ - до 50%. Я думаю, что потом мы должны действовать смелее: уходить от уровня контролирующего пакета государства в капитале госбанков к уровню блокирующего пакета. Это движение к выходу государства из своих банковских институтов, и это правильное движение.

Но есть, как я уже сказал, и вторая сторона. Предположим, что государство вышло из Сбербанка и ВТБ. Но ведь эти банки не перестанут быть гигантами - они останутся таковыми, просто у них будет иная структура собственности. И весьма вероятно, что тогда свою экспансию они будут осуществлять еще агрессивнее. Вы думаете, если бы они были частными, их экспансия была бы меньшей? Уверяю вас, что нет! Собственник в лице Центрального банка или правительства является более осторожным и консервативным, поскольку он руководствуется глобальными макросоображениями, а не только стремлением максимизировать прибыль.

И еще один момент. Всегда надо смотреть: что то или иное решение или действие принесет экономике, клиентам банков. Если оно приведет к снижению издержек, удешевлению кредитов, то это хорошо. Если, наоборот, к тому, что услуги станут дороже, то это плохо. В данном случае безусловно, что государство должно постепенно выходить из капитала Сбербанка, ВТБ и других госбанков.

NBJ: А Сбербанк и ВТБ независимо от того, являются они государственными или частными, - не банки из той категории, которую за рубежом называют too big to fail?

А. УЛЮКАЕВ: Я считаю, что их можно отнести к этой категории. Мы, как регулятор, российского банковского рынка направляли сведения о них в Совет по финансовой стабильности, который решает вопрос, кого и по каким критериям относить к числу системно значимых мировых институтов. Ведь речь идет не только о величине банка: можно иметь очень крупный национальный финансовый институт, но при этом он будет мало коммуницировать с внешним миром. Соответственно, с глобальной точки зрения он не войдет в перечень системно значимых банков. И наоборот: кредитная организация может быть не очень большой по размеру активов, но она располагает разветвленной филиальной сетью в мире, осуществляет большой объем операций с активами и пассивами клиентов в других странах. Ее шансы на включение в перечень системно значимых банков в силу этих причин выше.

NBJ: Вы считаете, что Сбербанк и ВТБ должны войти в этот перечень?

А. УЛЮКАЕВ: Мы рассматриваем их как возможных кандидатов на включение в категорию системно значимых финансовых институтов.

NBJ: Но во всем мире ломают голову, что делать с банками too big to fail.

А. УЛЮКАЕВ: К ним относятся по-разному. Есть крайняя точка зрения, что такие финансовые институты надо разделять. Есть более мягкая точка зрения, что им нужно запретить заниматься инвестиционной деятельностью. Есть предложения о введении для банков too big to fail специального налога. Мы придерживаемся иной позиции: надо создавать для них особый режим пруденциального надзора. Потому что эти финансово-кредитные организации действительно слишком большие, и если у них возникают проблемы, то за решение этих проблем платит налогоплательщик. Надо сделать так, чтобы этого не было: банки too big to fail должны располагать большими буферами капитала и должны иметь санационные планы. Чтобы в случае чего не залезать в карман налогоплательщика, а решать проблемы собственными силами.