Жизнь после смерти

Судьба посмеялась над LB даже в последние минуты его жизни. После того, как вечером 14 сентября 2008 года Совет директоров LB под давлением регуляторов принял решение о банкротстве банка, необходимо было заполнить соответствующие документы. Банкротство такого масштаба – крупнейшее на тот момент в истории США – не могло быть осуществлено без юридического сопровождения. Фирма Weil, Gotshal&Manges затребовала 20 млн долларов только за свои услуги по составлению заявления о банкротстве. Поскольку счета Lehman были заморожены JPMorgan, то Джейми Даймону пришлось оказать своему бывшему конкуренту ДикуФулду последнюю услугу. Глава JPMorgan приказал «разморозить» 20 млн долларов на счетах Lehman – таким образом, раз уж Даймон не смог спасти LB, то он хотя бы помог его похоронить.

Правда, о похоронах 15 сентября 2008 года можно было говорить только условно. Регуляторы в лице Полсона, Бернанке и Гейтнера в ночь с 14 на 15 сентября настаивали на том, что холдинговая компания Lehman Brothers должна подать заявление в соответствии со статей 7 федерального закона о ликвидации юридического лица (United States Bankruptcy Code). Совет директоров Lehman Brothers и юристы банка буквально в последний момент нашли угольное ушко, в которое они протащили, если не всего верблюда, то по крайней мере существенную его часть. Холдинговая компания подала заявление по статье 11 (реструктуризация). Это не спасло ее саму от ликвидации, зато дало второй шанс брокерско-дилерскому подразделению Lehman в Великобритании.

Понятно, что падение «материнской» компании, бегство клиентов, истощение «подушки безопасности» поставили бы рано или поздно (и, скорее, рано, чем поздно) крест и на судьбе уцелевшего подразделения. Однако акционеры и топ-менеджеры Lehman не теряли времени даром. Они знали, что Боб Даймонд, глава Barclays Capital разъярен как поведением американских регуляторов, так и поведением британских финансовых властей – все эти люди и организации, по его мнению, «закопали» сделку между Bac Cap и Lehman в тот момент, когда она уже фактически была заключена. Поэтому расчет был на то, что Даймонд с удовольствием примет утешительный приз в лице брокерско-дилерского подразделения LB в Лондоне. И, надо сказать, этот расчет оказался абсолютно верным.

В истории с продажей лондонской «дочки» Lehman Brothers интересны, пожалуй, два момента. Первый из них заключается в той страстности, с которой американские регуляторы настаивали именно на банкротстве LB (а не на его реструктуризации в соответствии со статьей 11). Невольно складывается впечатление, что, единожды приняв решение об «убийстве» LB, Полсон, Гейтнер и Бернанке стремились как можно быстрее «закопать труп» четвертого по величине инвестиционного банка в стране. Их можно понять: они мечтали, чтобы рынки успокоились, а успокоению мало способствовали бы длительные процессы реструктуризации LB.

Второй любопытный момент – в том, что американским регуляторам в данном вопросе пришел на помощь Barclays Capital. Первое, что он сделал, приобретя «дочку» LB – это убрал отовсюду (вплоть до ручек и блокнотов) логотип Lehman Brothers. Ничего не должно было больше напоминать о существовании гиганта, не дожившего до своего 140-летия всего год.

Вина монарха

История падения Lehman Brothers была подробно описана в десятках книг и мемуарах и в довершении ко всему экранизирована. Немудрено – ведь по своим масштабам, поворотам и характерам действующих лиц она вполне потянула бы на шекспировскую трагедию. В ней, как и в пьесах великого британского драматурга, было все, что необходимо для драмы: козни, предательство, глупость, самонадеянность, благородство и отзывчивость. И даже был монарх, сначала всесильный, а потом низложенный и осмеянный теми, кто еще несколько дней назад клялся ему в вечной верности.

Дик Фулд за 15 лет своего пребывания в должности главного исполнительного директора Lehman Brothers действительно установил в компании монархию. Его авторитет был непререкаем, его действия – по крайней мере, до весны 2008 года – не подлежали критике. И скорее всего, именно это обстоятельство предопределило судьбу Lehman Brothers. Даже люди, осмелившиеся на мини-переворот, настоявшие на смещении со своих постов двух злых гениев LB – Джое Грегори и Эрин Каллан – не выступали против Фулда. В результате у банка не было возможности серьезно пересмотреть свой курс и «перетряхнуть» портфель. Для Фулда это было бы равносильным признанию, что это он, и никто другой довел один из крупнейших инвестиционных банков страны до краха.

Можно, конечно, сказать, что аналогичный квази-монархический стиль правления процветал в то время и в других американских банках. Во главе Bear Stearns и Washington Mutual также на протяжении долгих лет стояли одни и те же люди. И это тоже не довело банки до добра: Bear Stearns удалось «выкупить из банкротства» в последний момент, WaMu, как называли на рынке Washington Mutual, рухнул, а его останки у Федеральной комиссии по страхованию вкладов выкупил JP Morgan.

Огромную роль, конечно, играли – и в случае с Lehman Brothers, и в случаях с WaMu и Bear Stearns – личные качества персонажей. Дик Фулд прославился на рынке своим неукротимым нравом: все знали, что он подвержен бурным всплескам агрессии и не воздержан на язык даже в тех случаях, когда его «коллеги по цеху» сочли бы за благо промолчать. Его поведение резко контрастировало со сдержанными, даже, может, немного чопорными манерами Ллойда Бланкфельда, или Джона Тейна, или Джейми Даймона. Инвестиционный банкинг – по определению место, где люди учатся держать себя в руках и не выдавать обуревающих их эмоций, недаром именно инвестбанкинг сравнивали и до сих по сравнивают с игрой в покер. Было бы сложно найти человека, меньше способного скрывать от конкурентов свои мысли и чувства, чем Дик Фулд.

Понятно, что такое поведение не могло остаться незамеченным. Главы других инвестбанков привыкли считать Фулда плохо воспитанным выскочкой. Как ни странным это может показаться, бывшему главному исполнительному директору Lehman Brothers такое отношение к себе льстило: он считал, что оно порождено завистью «заскорузлых консерваторов» к смелому и талантливому конкуренту. Надо сказать, что в Фулде вообще поразительно сочетались, казалось бы, совершенно несовместимые вещи (несовместимые, во всяком случае, с точки зрения здравого смысла) – презрение к главам других банков и почти детская вера в то, что им все восхищаются, и его все любят. Скорее всего, это тоже было результатом слишком долгого пребывания «на одном месте» - а именно в кресле директора Lehman Brothers, и слишком частое общение с людьми, так или иначе зависящими от него, а, следовательно, готовыми льстить ему.

Коль скоро Фулд рассматривал зависть как «базис» отношения к нему со стороны директоров других банков, то именно тема зависти стало ключевой темой его речей до и после банкротства Lehman Brothers. В фильме «Последние дни Lehman Brothers», вышедшим на экраны через два года после крушения LB, Фулд, узнав о собрании топ-менеджеров крупнейших банков 13 сентября в здании Федеральной Резервной Системы, в припадке бешенства орет в трубку: «Мои злейшие враги будут решать мою судьбу? Это все равно как заговор римских сенаторов против императора!» Поскольку сценарий фильма был написан по воспоминаниям сотрудников Lehman, сомневаться в аутентичности этих слов Фулда нет серьезных оснований. Если даже его мысль была сформулирована несколько иначе, все равно она от этого мало изменилась.

Наверное, конкуренты Lehman, и особенно люди, которые имели личный «зуб» против Фулда, испытали некоторое чувство злорадство, когда поняли, что надменный глава Lehman Brothers окончательно дискредитировал себя и погубил свою компанию. Однако вряд ли они смогли насладиться этим чувством хоть сколько-нибудь долго. Ситуация была такова, что на кону стояли жизни их собственных банков. Поэтому можно предположить, что при всей неприязни к Фулду, они бы спасли Lehman – если бы сумели, и если бы правительство США смогло бы переступить через свои идейные принципы, в частности – отбросить непоколебимую веру в том, что невидимая рука рынка способна сама все расставить по местам наилучшим образом.

В своем выступлении на заседании комиссии Сената, расследовавшей обстоятельства банкротства Lehman Brothers, Дик Фулд сказал: «Я отдал этой компании всю свою жизнь, и боль от ее утраты останется со мной навсегда». Сложно сказать, насколько он был при этом искренним. Но боль от воспоминаний, кем он был, и от осознания, кем он стал, наверное, преследует его и сейчас, по прошествии пяти лет с момента краха Lehman Brothers. Он был одним из «топов-долгожителей», а стал человеком, на которого - справедливо или несовсем справедливо - возложили всю ответственность за позорный конец одной из легенд Уолл-Стрита.

Автор: Анастасия Скогорева, Национальный банковский журнал