В мировой экономике продолжают накапливаться дисбалансы, и это признают на сегодняшний день практически все экономисты и аналитики. В то же время многие эксперты констатируют, что ранее использованные инструменты борьбы с кризисом, например политика количественного смягчения, перестают срабатывать. Есть ли новая экономическая модель, реализация которой помогла бы устранить структурные дисбалансы? На этот и другие вопросы ответил в интервью NBJ советник по макроэкономике генерального директора компании «Открытие Брокер» Сергей ХЕСТАНОВ. 

NBJ: Сергей, мы видим, что весной ситуация на мировых финансовых рынках более или менее стабилизировалась, однако продолжает ощущаться нервозность. Чем, по Вашему мнению, были события начала года – локальным явлением или свидетельством того, что в мировой экономике накопились достаточно серьезные проблемы?

С. ХЕСТАНОВ: Я склоняюсь к мысли, что все произошедшее в начале года – отражение глобальных процессов, а именно того, как ищут новое равновесие и рынки сырья, и финансовые рынки. Для нас в этом разрезе, конечно же, важнее всего, как чувствует себя нефть. В настоящий момент, на мой взгляд, цены на этот ресурс близки к равновесным значениям: если мы абстрагируемся от политических факторов, то баланс рынка нефти находится как раз в районе 40–45 долларов за баррель, со временем смещаясь в сторону увеличения в зависимости от долларовой инфляции.

NBJ: Легко сказать – «если абстрагироваться от политических факторов». Это никогда не представлялось возможным, а сейчас, наверное, полностью исключено, учитывая, какие сложные и многосоставные политические конфликты идут в мире. 

С. ХЕСТАНОВ: Справедливое замечание. Политические факторы всегда присутствуют, и сейчас самый важный из них с точки зрения перспектив развития ситуации на рынке нефти – это возвращение Ирана. Пока этот процесс возвращения проходит мягче, чем того ожидали участники рынка. Ни для кого не секрет, были серьезные опасения, что Иран начнет демпинговать, предлагая свою нефть по заниженным ценам. Но на сегодняшний день мы можем констатировать, что в каких-то трагических размерах этого не происходит, катаклизмов мы не видим. 

Если и дальше возвращение Ирана будет таким же мягким, как сейчас, то можно будет с уверенностью прогнозировать следующее: ситуация в российской экономике до 2018 года будет развиваться по инерционному сценарию. Это означает, что она будет понемногу «припадать» каждый год – от величины около нуля до 2–3% годовых.  

NBJ: Вы говорите, до 2018 года. А что дальше? Или так далеко просто не имеет смысла заглядывать?

С. ХЕСТАНОВ: Экономическое прогнозирование основано на двух идеях. Первая из них – линейная экстраполяция, когда мы, грубо говоря, продолжаем установившуюся тенденцию, исходя из того, что она будет и дальше действовать. Несмотря на кажущийся внешний примитивизм, эта модель, особенно в спокойные времена, давала очень неплохие результаты. Второй подход выявляет закономерности временного характера…

NBJ: Так называемая теория циклов?

С. ХЕСТАНОВ: Да. Как Вы, наверное, помните, о циклах увлеченно писали еще во времена Маркса и Энгельса, и надо сказать, что эта модель также работает. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить кризисы 1986 года, 1997 года, 2008 года. И не надо быть пророком, чтобы спрогнозировать дату наступ-ления следующего кризиса на 2018 или 2019 год. 

NBJ: Невеселый прогноз…

С. ХЕСТАНОВ: Как посмотреть. Мы привыкли к тому, что под словом «кризис» подразумеваются трагические изменения к худшему всего привычного уклада жизни, а на самом деле кризисы бывают разными. Так, например, на Западе кризис-1986 прошел, можно сказать, в смягченной форме – а вот для СССР он, напротив, оказался очень жестким. Азиатский кризис-1997 оказался локальным. А ипотечный кризис-2008 – это, конечно, была для Запада совсем другая история. Каким с этой точки зрения будет кризис-2018 или кризис-2019, покажет будущее, но с учетом теории циклов заглядывать за горизонт 2018 года сейчас не имеет большого смысла.  

NBJ: Но обычно любой кризис, независимо от того, как он протекает, – это результат накопления в мировой экономике неких структурных дисбалансов. К примеру, кризис 1997 года произошел потому, что «перегрелись» азиатские финансовые рынки, а кризис 2008 года – потому что «перегрелся» рынок вторичных финансовых инструментов в США. 

С. ХЕСТАНОВ: Да, только надо понимать, что, скажем, у нас кризис 1998 года был связан с увлечением таким инструментом, как государственные казначейские обязательства. И, конечно же, он стал свидетельством того, что экономика не успела перестроиться, реформы были половинчатыми и не доведенными до конца. Кстати, своеобразная ирония истории в том, что по прошествии почти 20 лет Украина практически пошагово повторяет тот путь, который наша страна прошла в период до кризиса-1998.

NBJ: В чем это выражается?

С. ХЕСТАНОВ: Практика показывает, что переход от социализма к капитализму является болезненным для всех стран и он всегда сопровождается экономическим спадом. Соответственно, все допускают на этом пути какие-то системные ошибки. В случае с Украиной главной из них стало в первую очередь поддержание искусственно завышенного курса национальной валюты. То есть курс фиксируется, при этом наблюдается накопление инфляции, и в результате это приводит к тому, что номинальный курс является одним, а фактический постоянно снижается. Чтобы устранить этот дисбаланс, Центробанку приходится тратить свои резервы – ну а чем это заканчивается, мы видели как раз в 1998 году.

NBJ: Но если говорить о России, то мы же такую политику проводили не совсем по собственному желанию – это была рекомендация МВФ, держать курс в определенном коридоре. Судя по всему, то же самое он советует делать и Украине…

С. ХЕСТАНОВ: Да, но ведь надо понимать: рекомендация, которая хороша и эффективна в одних условиях, не всегда срабатывает в других. Страны разные, экономики разные, и нельзя механически применять то, что сработало в одном случае, как постоянно и бесперебойно действующее лекарство. И особенно эта рекомендация не срабатывает, когда в стране развит социальный популизм и различные проблемы, в том числе и лояльности населения к власти, пытаются решать с помощью печатного станка.

NBJ: Итак, первая ошибка – это установление фиксированного курса национальной валюты исходя из популистских соображений. А вторая по степени важности ошибка?

С. ХЕСТАНОВ: Цены на газ. Украина в прежние времена примерно две трети от совокупного объема необходимого ей газа импортировала из России. В этих условиях было бы правильно, особенно с учетом того, что «Нафтогаз» является госкомпанией, утвердить нормативную рентабельность на уровне, скажем, 6–10%. А дальше все просто: есть цена, по которой закупается газ, есть наценка «Нафтогаза» – и все. На Украине же искусственно поддерживали низкие цены: для граждан – из соображений популизма, для предприятий – чтобы они могли существовать. «Металл-доллары» на Украине до недавнего времени играли ту же роль, что и нефтедоллары в России. Иными словами, за счет государственных средств происходило постоянное субсидирование активов украинских олигархов, а государство накапливало долги.

NBJ: Но сейчас-то эта ситуация меняется?

С. ХЕСТАНОВ: Меняется, но, как мы видим, очень тяжело. Да, гривну отпустили в свободное плавание, и она сразу же девальвировалась в три раза. Что касается цен на газ, то их либерализовали, но не до конца, и это, кстати сказать, является главной претензией МВФ по отношению к этой стране.

NBJ: Украина, безусловно, очень интересует всех, но давайте вернемся к России. Вы сказали, что нашу экономику ждет инерционный сценарий развития ситуации, а что будет с финансовой системой?

С. ХЕСТАНОВ: Я думаю, примерно то же самое. Мы видим, что на банковском рынке устоялась тенденция, которую можно сформулировать, слегка перефразировав известную цитату из романа Джорджа Оруэлла: «Все банки равны, но некоторые равнее других». Поэтому нам ничего не остается, кроме как разделять ТОП-30 банков и все остальные. Ну а далее мой прогноз таков: скорее всего, до 2018 года с организациями, входящими в ТОП-30, ничего страшного не произойдет, потому что, как говорил один достаточно известный у нас экс-политик, искусство дружбы не финансируется по остаточному принципу. Механизмы поддержки этих банков уже достаточно отработаны, так что даже если кто-то из них столкнется с серьезными проблемами, то его «подхватят» и «поставят на ноги».

NBJ: А что касается остальных – тех банков, которые не входят в ТОП-30?

С. ХЕСТАНОВ: А по отношению к остальным будет проводиться политика, которую условно можно сформулировать так: выживает сильнейший. Не думаю, что я открыл Вам великую тайну, – мы видим, как именно эта политика реализуется на протяжении двух последних лет. ЦБ очень внимательно следит за тем, чтобы банки соблюдали обязательные нормативы и плюс к тому постоянно ужесточает контроль за совершением так называемых сомнительных операций. В результате такого подхода в среднем по два-три банка в неделю уходят с рынка: в прошлом году их было порядка ста, в этом году, скорее всего, их будет не меньше. 

Я даже заметил некоторую закономерность, которая, возможно, кому-то покажется циничной: пока ЦБ отзывает по две-три лицензии на осуществление банковской деятельности, это свидетельствует о том, что, с точки зрения регулятора, ситуация в банковской сфере является стабильной. Если он видит признаки дестабилизации, то приостанавливает процесс отзыва, чтобы «не раскачивать лодку». Вот такой в последние два года у нас возник индикатор.

NBJ: Не хочется быть последователем теории заговора, но придется: как Вы думаете, есть ли у ЦБ конкретная цель относительно желаемой численности банков на нашем рынке?

С. ХЕСТАНОВ: Думаю, нет. Он четко дает понять: если ты соблюдаешь нормативные требования, то будешь жить; если ты нарушаешь их хотя бы на миллиметр, тогда «с вещами на выход». При этом многие до недавнего времени возлагали надежды на то, что активность регулятора пойдет на спад по мере исчерпания фонда Агентства по страхованию вкладов. Но, как уже неоднократно показал опыт, одно с другим не связано: в случае если в фонде АСВ «показывается дно», ЦБ просто-напросто выделяет Агентству кредит в необходимых размерах и продолжает свою деятельность по выводу с рынка нарушителей.

NBJ: Сейчас к тому же идет речь о повышении размера отчислений банков в ССВ.

С. ХЕСТАНОВ: Да, и на этом вопросе, как мне кажется, надо остановиться чуть подробнее. С Агентством по страхованию вкладов сейчас происходит абсолютно закономерная вещь. Когда принимались старые нормы отчислений, на рынке царили тишь, гладь и благодать: отзывы лицензий были редким явлением, а уж вывод с рынка крупных игроков – вообще исключением из правил. В результате на протяжении нескольких лет фонд безмятежно накапливался, и все были довольны: и Агентство, и банки, которых не очень тяготили отчисления в размере 0,1% от общего объема привлекаемых ими вкладов.

NBJ: Все хорошее когда-нибудь может закончиться…

С. ХЕСТАНОВ: Да. И вот когда прецеденты отзывов лицензий участились, начали возмущаться руководители крупнейших банков. Их претензии заключались в следующем: АСВ – это фактически страховая компания, которая аккумулирует страховые взносы и потом из общей копилки совершает страховые выплаты. При таком раскладе добросовестные страхователи платят за недобросовестных: в случае с АСВ крупнейшие банки, которые аккумулируют основной объем вкладов физических лиц, платят за банки куда меньших размеров, если у тех отзывают лицензии.

NBJ: Но это же общая практика во всех странах. Есть ли смысл возмущаться ею, если все равно ничего другого не придумаешь?

С. ХЕСТАНОВ: Как сказать. Во всяком случае, представители крупнейших банков стали настаивать на том, что актуарные расчеты при создании системы страхования вкладов были неверными и их надо поменять. Что свидетельствует о неправильности этих расчетов? Две ситуации – когда фонд растет слишком быстрыми темпами и когда он оказывается близким к исчерпанию. Как легко догадаться, мы в данный момент столкнулись со второй. Соответственно, был сделан вывод, что размеры взносов в ССВ сильно занижены и надо что-то предпринять.

NBJ: Это «что-то», наверное, понятно даже людям, далеким от банковского бизнеса: надо повысить отчисления.

С. ХЕСТАНОВ: На самом деле это всего лишь один из возможных способов решения проблемы. Можно пойти этим путем, но тогда бремя, которое лежит на добросовестных участниках, только увеличится. Второй путь, который сейчас рассматривается и обсуждается, – это введение дифференцированной шкалы отчислений. Тут, естественно, сразу же возникает вопрос, как регулировать эту ставку, почему для одного банка она вводится такая-то, а для другого – ниже или выше.

NBJ: А еще было предложение возложить часть ответственности за выбор банков на клиентов.

С. ХЕСТАНОВ: Да. Подразумевалось, что плата за риск в этом случае должна быть, с одной стороны, не катастрофической, а с другой, достаточно ощутимой. И эта идея, на первый взгляд, кажется весьма разумной, но в случае реализации она таит в себе большие риски для регулятора. 

NBJ: Почему?

С. ХЕСТАНОВ: Представим себе ситуацию: законодательно оформляется, что клиенту банка в случае отзыва лицензии у финансово-кредитной организации возвращается не 100% «тела» вклада, как сейчас, а 90%. Очевидно же, что в течение полугода после введения этой меры произойдет мощнейший переток средств клиентов в крупнейшие банки, которые рассматриваются как непотопляемые…

NBJ: Too big to fail?

С. ХЕСТАНОВ: Да. И ЦБ в этом случае следует быть готовым к массовому отзыву лицензий у малых и средних банковских организаций. Я подозреваю, что именно такие соображения сдерживают реализацию этой инициативы. Будь моя воля, я бы предложил компромисс: с одной стороны, ввел дифференцированную шкалу, увязав размер страховых отчислений с размером капитала банка, а с другой стороны, я бы убрал проценты при осуществлении страховых выплат.

NBJ: То есть Вы предлагаете возвращать вкладчикам только «тело» депозита?

С. ХЕСТАНОВ: Да. Это привело бы к более мягкому перераспределению средств в банковской системе. Паники это, скорее всего, не вызвало бы, зато заставило бы людей более ответственно подходить к выбору организации для открытия вклада. И это позволило бы нам избавиться от такого явления, как «серийные вкладчики».

NBJ: Говорят, что их количество в последнее время сократилось.

С. ХЕСТАНОВ: И тем не менее они есть. А в отдаленном будущем нам никуда не деться от ужесточения системы страхования вкладов. Потому что уже для всех очевидно: она слишком комфортна для банков-участников, чтобы отвечать на вызовы, с которыми мы сталкиваемся сейчас и неизбежно будем сталкиваться в дальнейшем. 

NBJ: В банковском секторе обсуждается еще одна идея – bail-in. Я так понимаю, мы в данном случае примеряем на себя кипрский опыт.

С. ХЕСТАНОВ: В чем-то – да, но я думаю, что даже если эта идея приживется, то радикальных последствий в результате ее реализации не будет. Господствующей тенденцией все же останется отзыв лицензий у кредитных организаций, либо не выполняющих нормативы, либо вовлеченных в совершение сомнительных операций.

NBJ: С одной стороны, это печально, а с другой, не позволяет ли это надеяться на то, что к следующему глобальному финансово-экономическому кризису наша банковская система подойдет в более здоровом состоянии, чем сейчас и чем восемь лет назад?

С. ХЕСТАНОВ: Вы совершенно правы, именно так и получится. Чем жестче будет подход к регулированию и надзору сейчас, тем легче будет пережить следующий кризис. Фактически мы видим реализацию контрциклической политики в применении к конкретному сектору нашей экономики.

NBJ: Раз мы заговорили о возможном глобальном кризисе, вопрос: чем он может быть спровоцирован и какими могут быть его главные причины?

С. ХЕСТАНОВ: Главная структурная диспропорция, способная породить кризис, сложилась давно, но проблема не столько в ней самой, сколько в том, что не найден способ ее устранения. Давайте совершим маленький экскурс в историю. Мир знает три глобальных мировых кризиса: Великая депрессия, стагфляция 1970-х годов и кризис 2008–2009 годов. Первые два кризиса привели к тому, что изменилась мейнстримная концепция экономической теории. До Великой депрессии была классическая экономика Адама Смита, после нее на сцену вышел лорд Кейнс со своей теорией, в соответствии с которой государство должно замещать падающий совокупный спрос, даже если платой за это является рост инфляции и накопление госдолга. Именно руководствуясь этой моделью, мир жил до начала 1970-х годов, и не просто жил, но и демонстрировал довольно большой экономический рост. Затем наступила стагфляция 1970-х годов, которая стала кризисом не только для мировой экономики, но и для теории кейнсианства.

NBJ: Почему?

С. ХЕСТАНОВ: Потому что в свете этой модели инфляция и безработица не должны были расти одновременно, но как раз это Запад и пережил в 1970-е годы. И тогда на сцену вышли уже Милтон Фридман и чикагская экономическая школа. Эту теорию взял на вооружение президент США Рональд Рейган. Поскольку он не был отягощен экономическими знаниями, то искренне поверил в то, что фридмановская теория – панацея от всех бед. Ну и тот кризис, который мы с Вами помним лучше всего, – 2008–2009 годов – стал кризисом монетаризма.

NBJ: Да, но что-то после него не появилось новой идеи, которую все бы дружно взяли на вооружение. Ведь политика количественного смягчения – это не идея и не модель, а скорее некий подсобный инструмент для устранения самых тяжелых последствий кризиса.

С. ХЕСТАНОВ: Совершенно верно. Причем стоит отметить, что и кейнсианство, и идея монетаризма появились не в разгар кризисов и не после того, как мировая экономика прошла через наиболее болезненную стадию, а за какое-то время до появления кризисных явлений. К этим идеям просто не прислушивались, а на вооружение их взяли, когда поняли, что стандартные приемы решения проблем по каким-то причинам больше не срабатывают. Мы же понимаем, что до Великой депрессии было множество кризисов, но все они длились в среднем год-два, и после их завершения начинался быстрый подъем. А Великая депрессия и стагфляция были уникальны тем, что эти кризисы длились в среднем десятилетие и мировая экономика «выползала» из них медленно и мучительно.

NBJ: Может, и сейчас на самом деле есть какая-то идея, но ее просто не замечают?

С. ХЕСТАНОВ: Мне кажется, что есть, и тут напрашиваются два варианта или, точнее, две модели. Первая из них – возвращение к истокам, к той классической экономике, которая существовала во времена Адама Смита. Выживать будут сильнейшие, никто компании за счет средств налогоплательщиков спасать не будет. Это уже изрядно подзабытое старое, но мы видим сейчас политическое уклонение в правую сторону в различных странах мира, а правые партии как раз могут взять на вооружение эту экономическую теорию. 

NBJ: Хорошо. А второй вариант?

С. ХЕСТАНОВ: Второй путь гораздо интереснее и, сразу скажу, представляется гораздо более фантастичным. Многие забывают о существовании четвертой экономической школы, которая никогда не была мейнстримной, в отличие от «классиков», «кейнсианцев» и «монетаристов». Это так называемая австрийская школа. Еще в далеком 1976 году ее основатель Фридрих фон Хайек написал работу, за которую был удостоен Нобелевской премии, и называлась эта работа «Частные деньги».

NBJ: Криптовалюты?

С. ХЕСТАНОВ: Криптовалюты – это скорее искаженное отражение того, о чем говорил фон Хайек. Он выдвинул очень простую идею: почему большинство потребительских товаров являются качественными? Потому что их производители вынуждены работать в условиях жесточайшей конкуренции. И если мы перенесем этот принцип на монетарную сферу, то получим…

NBJ: Что частные деньги будут более качественными, чем национальные валюты?

С. ХЕСТАНОВ: Абсолютно верно. И, развивая свою идею, фон Хайек предложил предоставить всем хозяйствующим субъектам право эмитировать собственные денежные единицы. Слабые частные деньги через какое-то время оказались бы «вымытыми» с рынка, остались бы только качественные деньги. Я понимаю, что все это звучит фантастически и даже пугающе. Но, как я уже сказал, во-первых, очень многие хозяйствующие субъекты не будут даже пытаться заняться выпуском собственных денег, а во-вторых… Мы уже с Вами говорили о том, что все прежние модели не срабатывают, поможет ли возвращение к «классике» – не факт, и явно не всем странам. Поэтому мне кажется, что можно было бы попробовать реализовать эту идею, тем более есть вероятность, что она так или иначе будет реализовываться сама, даже невзирая на сопротивление национальных центральных банков. Мы уже стали свидетелями появления биткоина и других криптовалют, и мы должны понять: они возникают не потому, что кому-то хочется играть, а потому, что мир ищет спасения от кризиса и модель, реализация которой позволит ему выйти из нынешнего состояния.